— Вадик — первая ласточка. Просто ступенька на пути к Самому. Вот к кому подбираются на самом деле.

Да и суммы, которые звучали в процессе, впечатляли. Если Вадим действительно упер из казны столько денег, то Ермакова проще разобрать и продать по частям. Ну и если факт воровства докажут — не спасет и сотня лучших адвокатов.

Но самым для меня интересным были вопросы:

— А где все эти бешеные миллиарды? Куда делись? И как так вышло, что дома ни разу не прозвучало ни намека на такие поступления?

— Эх, Элина Витальевна, — тяжело вздохнула, выходя на улицу, — то, что муж от тебя скрывал бо́льшую часть своей деятельности — доказанный факт. А что Ермаков мог скрывать еще? Вот он, самый неприятный сейчас вопрос.

Распрощавшись с адвокатом, вместе с Димой пошла к машине, и на парковке снова обнаружился сюрприз.

На этот раз он выбрался из своего, известного на весь город, «Майбаха».

Видеть Самого второй раз за лето — не к добру.

А слышать его вежливое мурчание — откровенно страшно.

— Элина, как прошла беседа? Все нормально? Молодец, что не одна ходила. Дорогая, не волнуйся! Ты со всем справишься, — вцепилась во врученную мне маленькую орхидею в коробочке, пребывая натурально в ужасе.

Это что еще за подбадривание? Это к чему это?

А меж тем наш «владелец заводов, газет, пароходов» и прочего движимого и недвижимого, продолжая широко улыбаться, принял у своего водителя огромную шляпную коробку все с теми же цветами и предал Диме:

— Ты большая умничка, Элин. И дочь такую же вырастила. Достойная смена Вадиму будет.

У меня сердце чуть не остановилось: смена? Будет? То есть все, Вадиком решили пожертвовать?

— Цветы от меня в знак поддержки, а от моей жены вот, — в мою, неожиданно заледеневшую летом, ладонь лег конверт.

Сил хватило только улыбаться с благодарностью и кивать.

Как до школы добрались — убейте, не помню. В голове были вата и холод. Везде в теле был холод. И ужас.

Вечером дома счастливый сын, днем умудрившийся прибиться к ансамблю отделения «народников» и наиграться от души, умчался к себе, отказавшись от ужина:

— Мы с пацанами в буфет бегали в перерывах.

О, как. Процесс социализации понесся на всех парах. И если раньше я тревожилась, что отец может его нарушить, то после сегодняшних встреч, только зажмурилась, беззвучно плача.

Вероятность того, что муж выйдет в ближайшее время, стремительно уменьшалась.

Чтобы хоть как-то себя поддержать, полезла в холодильник, где увидела обожаемые копчености. Решила наплевать на все и всех.

И поесть.

По принципу: пусть весь мир подождет.

Хоть чуть-чуть.

Наслаждаясь каждым кусочком, думала, какой все же сват молодец. Не приятный, не безопасный человек, но — молодец. Услышал, порадовал. Спасибо ему.

Ночь прошла в маетном и мутном забытьи: долго ворочалась в огромной супружеской постели, как-то очень остро ощущая отсутствие привычного горячего и надежного Вадика рядом.

С трудом встала после третьего будильника с гудящей, тяжелой головой.

И удивилась: это утро, почему-то, вновь встречало меня корзиной с цветами. И извинениями от Петра Борского в мессенджере: «Ничего достойного из копчёностей в городе не нашел. Но, Элин, не волнуйся, заказал лучшее из Карелии, скоро привезут!»

Вот и сидела такая обалдевшая Элина Витальевна на кухне с первой порцией кофе, перед тем как ехать на большой годовой концерт, глядела в окно и думала:

— А форель тогда откуда?

'Незачем цепляться за тщетные сожаления о прошлом

и скорбеть о досаждающих нам переменах,

ибо перемены — основа жизни'

А. Франс

Но время было у нас такое, что сидеть и грустить, недоумевая, не позволяло никак. Не успела допить кофе, как явился Фель с гитарой наперевес и при параде:

— Если на репетиции сейчас не налажаю, выпустят на сцену, — прочавкал довольный сын, быстро лопая свой утренний творог с ягодами. — Мам, ты помнишь, что обещала? Я буду учиться музыке, что бы там отец себе ни придумал. Плевать я хотел на эту математику долбаную!

Ох, как же ты не вовремя-то со своим юношеским максимализмом и категоричностью. Сил-то у меня нет, а достойные аргументы нужно обязательно привести, ибо хоть и вне дома, но Вадим по-прежнему рулил семьей в своем неповторимом стиле: всем раздавал указания и грозил карами несговорчивым. Марина отца обожала и всегда слушалась беспрекословно, а Феликс оказался на Вадика очень похож: все норовил делать поперек родительских требований, считал, что в жизни все должно быть так, как он хочет, а дальше — хоть трава не расти.

— Милый, не рычи. Я тебе не папа. Свои претензии ему ты выскажешь в глаза, а пока ты под моим присмотром, то я ожидаю от тебя взрослого, мужского поведения, понимаешь?

Сын нахмурился, но кивнул.

— Значит, так договоримся: ты занимаешься музыкой с педагогом при условии хорошей учебы в школе. Пока в дневнике четыре и пять — мать претензий не имеет, и ты можешь, кроме легкой атлетики, заниматься гитарой, сольфеджио и сопутствующими предметами совершенно невозбранно.

Обозначим рамки и попробуем впихнуть внутрь упертого и гормонально нестабильного подростка.

Феликс сидел насупленный, пил какао и готовился возражать, по лицу видно, а мать продолжала вещать:

— Когда появляются тройки и двойки, ты их исправляешь сразу, не затягивая процесс. Если же тройки возникают в четверти, то вся внешкольная деятельность, кроме спорта, сворачивается. Я доступно твоему пониманию излагаю?

— Мама! — и столько негодования в глазах.

— Феликс! Школа — обязательная база, которую родители должны тебе дать. Сейчас, когда к нашему семейству столько внимания и вопросов, ты же не хочешь, чтобы к нам явились еще и из отдела опеки и попечительства?

И это, кстати, вполне вероятно. Если решат давить со всех сторон, то ребенок — лучший рычаг. Не для Вадима, для меня.

Сын насторожился, но впечатлился еще недостаточно. Он же, как ни крути, всегда жил у меня в стране розовых пони, где все было для него и ради него.

— Они с радостью напишут, что я мало уделяю тебе времени, не выполняю надлежащим образом свои родительские обязанности, что у нас в холодильнике нет сосисок и йогуртов, и что тебе будет лучше в детском доме. Если ты так туда стремишься, ты мне скажи, а то слишком много сюрпризов мне стали преподносить родные и близкие, — вздохнула, вспомнив свою неучтенную недвижимость и финансы.

Стало грустно.

Ясно, что с этим добром не все просто и надо обязательно разбираться: кто, где, когда и почему? А мне некогда, да и сил нет, но надо.

Фель настороженно кивнул:

— Я понял. Мне дома хорошо, я никуда переезжать не желаю. Хочу играть. Мам, я очень хочу не только играть, но и писать музыку.

И такой он был милый совенок, что я не удержалась: сгребла в охапку, поцеловала в макушку и шепнула:

— Я очень тебя поддерживаю, но для того, чтобы достойно возражать отцу, мне нужна твоя помощь. Учись хорошо и у нас не будет проблем, ладно?

Сын бодро покивал, на этом мы спонтанные выяснения отношений закончили и вышли следом за явившимся Димой из дома.

На капоте машины у распахнутых ворот стояла небольшая коробка. По запаху можно было определить содержимое, не открывая ее: копченая рыба.

— Судя по всему новый транш ваших любимых деликатесов, — хмыкнул Димочка, приподнимая крышку. — Белая на этот раз.

Я же, несмотря на тревогу и неизвестность, порадовалась: так давно прошли те времена, когда мы регулярно ездили на выходные и праздники в Финляндию и лопали там рыбу без ограничений всех видов и сортов, что я почти забыла, какая она вкусная. А тут снова будет повод вспомнить.

Занеся очередной сюрприз в дом, поехали в школу искусств — готовиться к последнему в этом учебном году большому мероприятию.