Как я могла ее разочаровать?

— Конечно, моя прелесть. Мы справимся и со всем разберемся, — поцеловала свое младшее сокровище, включила ночник, традиционную колыбельную и пошла проведать сына.

Естественно, кто бы сомневался? Феликс был полон претензий:

— И что? Сейчас он где-то таскается, а потом явится с подарками, и ты его встретишь, как всегда, с распростёртыми объятиями, да, мам?

— Сын мой, тон сменил. Прямо вот сию секунду, — нет у меня никаких сил это все выносить.

Даже от любимого сына.

Нет.

Совсем нет сил.

А потом я опустилась на его вертящийся стул и печально уточнила:

— Мне напомнить наши с тобой договорённости?

— Мам, — тут же ощетинился мой боевой зайчик. — Да, я не лезу в ваши отношения, но это же хрен знает что! Это же… свинство! Да тут только матом и можно…

— Выдохни, можешь потом поорать в сортир. Прошу лишь — не сейчас. Девочки спят.

И я бы хотела.

Очень. И поорать, и упасть в теплое и мягкое, закрыться с головой. И забыть — забыть — забыть… про вот это вот все…

Но никак.

Не развидится и не забудется.

— Но ты… — начинает по новой сын.

— Феликс, я разберусь! — нет, зубами я не скриплю.

Не в моем возрасте позволять себе такие излишества.

Недовольно фыркающий сын заматывается в одеяло и отворачивается к стене.

Но я же не могу просто так уйти?

— Завтра у тебя, кроме школы и репетитора по математике, что?

Из тьмы кокона еле слышно недовольное:

— На хрен всех репетиторов. Да я теперь на него и его «Финэк», вообще, плевать хотел!

— Феликс, — уже рычу, а ведь не собиралась!

Ну, не виноват ребенок, что отец у него — козлина.

— А чего? — выскакивает он из-под одеяла, как чертик из табакерки. — Мам, ты же не думаешь, что я буду, куда он там хотел, поступать? На хрен его! У нас группа приличная, уже и выступать приглашают. И альбом мы записываем… настоящий! Вон, даже родная «музыкалка» разрешает в ее стенах репетировать, лишь бы мы про нее везде упоминали.

Серафим, херувим… так, их я уже беспокоила сегодня.

— Сын мой, послушай сюда: ты должен окончить школу хорошо. Пусть не отлично, но хорошо — обязательно. И про дальнейшее образование тоже нужно поговорить. В Петербурге есть консерватория, есть «Кулек», да и в «Герцена» имеются подходящие направления. Пожалуйста, не против отца, а для себя выбери ВУЗ, ладно?

От четкой программы, изложенной спокойным голосом, сын словно сдулся:

— Да, ма. Я посмотрю и… когда поговорим?

— Как будешь готов — так и поговорим. Приходи сразу, — поцеловала бунтующую молодежь в макушку и пошла к себе.

Удивительно, но адвокат ответил мне в половину двенадцатого:

— Нет, Элина Витальевна, со мной Вадим Владимирович не связывался. Подробности его сегодняшних передвижений, кроме того, что на свободу он вышел, мне неизвестны.

Ну, зашибись.

— Благодарю. Буду рада, если вы поделитесь информацией, когда она у вас появится.

Попрощалась и полезла в душ.

С момента появления Марины сегодня я бежала — бежала — бежала.

Лишь бы не останавливаться, ведь тогда придется признать: меня бросил муж. И не просто бросил.

Он, находясь в тюрьме, завел себе на стороне семью.

С ребенком.

И как только я, замерев под горячим душем, проговорила все это, с трудом шевеля непослушными губами, как меня накрыла истерика — с завываниями, заиканием и соплями рекой.

Выбравшись через час из душа, без сил упала на постель, а в голове каталась и вертелась одна лишь острая, режущая изнутри, мысль:

— Что же мне теперь делать?

«Слишком поздно бояться. Пришло время убивать»

Дядя Майк

к/ф «Поединок», 2002, реж. Марс Каллахан

Рано утром на кухне обнаружилась тихо пьющая дочь.

И ладно бы пила воду, кофе или рассол, но нет же! Не с нашим счастьем.

— Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая! — пропела ещё с вечера злющая мать. — А что это за новости? Память никак отшибло? В такую рань и уже в дрова?

Марина сначала скривилась, а потом выступила с такой гневной и пламенной речью, как будто это я устроила в родовом гнезде дом терпимости, и ей из-за меня теперь стыдно перед обществом:

— А ты как всегда святая, да⁈ Вся в белом! У отца с этой шлюхой-замарашкой ребёнок, мама! Ему год уже!

— Вот это-то и любопытно, — задумчиво протянула, потому как благодаря таблеткам от давления и успокоительному, которого я жахнула и на ночь, и едва открыв глаза, воспринимать новости сейчас была в состоянии относительно спокойно.

Неведомо, до коих пор такое счастье продлится, но пока, что есть, то есть.

— И это всё, что ты скажешь? Просто «Любопытно»? Да как ты, вообще!.. — сердито запыхтела моя взрослая крошечка.

Вздохнула, потому что перекладывать с больной головы на здоровую дочь любила, так же как и ее отец:

— Детка, расскажи-ка мне, пожалуйста, откуда у тебя такие занятные новости?

Марина потупилась.

Но я «входить в положение» и «оказываться понимающей матерью» не желала, поэтому давила. Пока взглядом.

— Ну, — Марина замялась.

— Дочь моя, не испытывай моё терпение, которого уже практически не осталось, — я выразительно кивнула в сторону бара и указала пальцем на стакан в её руке.

И как-то интуиция мне подсказывала, что плескалась там отнюдь не «Кока-Кола».

— Дима уехал по срочному делу. И очень нервничал. Он просил меня никуда из офиса не деваться, — зачастила враз порозовевшая Марина Вадимовна. — А мне кровь из носа нужно было в налоговую метнуться. У нас там пара косяков вылезла, и я вроде нашла контакт, через одну девочку у моей маникюрши…

А потом дочь зажмурилась и прошептала практически:

— И я поехала. Взяла Володю…

Непроизвольно оскалилась:

— Ну, понятно…

Володя — это её бывший водитель, с которым я категорически запретила ей ездить, потому что именно он безропотно возил дочь туда, где можно было бесконтрольно нахрюкаться в любое время, когда Марина пребывала в расстроенных чувствах.

— То есть два косяка разом? И меня, и Димочку ослушалась. Молодец, что сказать?

Дочь опустила голову, но потом встряхнулась, сделала большой глоток из стакана и посмотрела на меня вызывающе:

— И что теперь? Убьешь меня?

Поскольку барышня была прямо сильно синяя, а речь ее изобиловала алкогольными обертонами, то Элина Витальевна вспомнила: она не только любящая мать, но ещё и злобная фурия, которая вот этих вот детей девять месяцев носила, потом рожала в муках, а затем растила, некоторых уж тридцать лет с копейками.

Поэтому я хмыкнула, отняла у ребёнка стакан, вылив содержимое в раковину, и выдала салфетку — утереть слёзы и сопли.

А потом позвонила одному своему давнему знакомому, который владел анонимным центром реабилитации для алкоголиков и наркоманов.

Ну, да, а кому сейчас легко?

Суровые времена и все такое…

Кто с подобным не сталкивался, пусть рискнет бросить в меня камень… счастливчик.

А вообще, после выходки Ермакова с ребёнком, алкоголизм его старшей дочери — это определенно такая мелочь.

— Позориться? Так, по полной программе, — усмехнулась, когда два дюжих санитара, прихватив под ручки вопящую и ругающуюся Марину Вадимовну, не забыв и её сумку с вещами, проводили мое старшее сокровище до ожидавшего автомобиля.

— Началось, — устало выдохнула, прекрасно понимая, что впереди у нас долгая и непростая дорога реабилитации.

Поднимаясь по ступенькам парадного крыльца к очередной корзинке с подношениями, я не могла сказать: удастся ли мне вернуть ребёнка в трезвую жизнь, или же дочери моей придётся оставшееся ей время проводить между пансионатами и вытрезвителем. А нам как-то с этим смириться.

Это горько, больно, но тут я сделала в настоящий момент то, что могла, и то, что посчитала нужным.