Перебрала его и с удивлением узнала, что половину брендовых шмоток, имевшихся у меня с «дотюремных времён», с удовольствием купит одна из приятельниц, владелица секонда-люкс.

На освободившиеся полки я приобрела немного вещей, которые радовали меня сейчас: удобные брюки, пару костюмов и кофточки без множества застёжек, без ленточек и лишних замочков. А то Ниночка у нас была знатная рукодельница, способная сплести из бантиков и бахромы очень быстро и очень много, да так, что фиг потом расплетешь.

А ещё, совершенно неожиданно, и в основном — для Нины, но я снова начала петь. И как-то меня так понесло, что даже Феликс однажды заметил:

— Мать, может, ты, и правда, к вокалу вернёшься? Хорошо же получается? Да и вообще, мы там с парнями проект замутили, поучаствовала бы…

Было очень любопытно, но, к сожалению, сразу поймать ребёнка за язык и вытрясти подробности, не получилось, а потом я забегалась да забыла.

Но петь мы с Ниной стали больше: ей приятно и полезно, а мне — душу отвести.

Ну и еще я взяла за правило: зимой и летом вывозить детей на отдых. Всех детей. Хоть ненадолго.

Зимой получалось мало: всего на неделю, но этого хватало для того, чтобы они приобрели новые впечатления, а я немножко разгрузилась.

Летом мы выбирались на полтора-два месяца к морю, и это было прекрасно.

Старшенькая с нами выезжала редко, но, к счастью, был у нас святой человек — Дима, который регулярно устраивал ей «бизнес-детокс», то есть вывозил в глушь на пару суток, прийти в себя.

Вышло так, что проекты, которые мы запустили сразу после суда над Ермаковым, заработали.

Прибыль пошла.

Не космическая, но на наши нужды хватало.

— Мам, будешь ли ты выкупать свои украшения? — однажды спросила Марина, перечислив мне причитающееся.

А я поняла, что не хочу.

— Лучше я на эти деньги детей в морской круиз или по Золотому кольцу свожу. И вообще, мы Великий Устюг к Деду Морозу собирались давным-давно…

Дочь пожала плечами и умчалась по своим многочисленным делам, которых с течением времени меньше, увы, не становилось.

— Мариночка отлично справляется. Стала самостоятельной и вполне успешной, — примерно раз в полгода мне звонил Сам.

Я бы прекрасно прожила и без этих бесед, но обычно они предваряли свидания с Ермаковым и несли в себе четкие указания для сидельца.

Вежливо благодарила, отвечала на вопросы о нашей жизни и настроениях, выслушивала указания, а потом, чтобы ненароком не забыть ничего важного, записывала все в ежедневник. Перед встречей с мужем заучивала текст, а прибыв на место, рассказывала, как стишок, бездумно.

Вадим никогда не комментировал, не переспрашивал. Просто кивал, что услышал и понял. На этом я считала свой долг исполненным и презенты от Самого принимала со спокойной душой, как и корзинки с ягодами, морепродуктами и копченой рыбкой, к которым за это время действительно привыкла.

Щедрый даритель не показывался, а коллекция огонечков на полке в кухне неуклонно росла.

Кстати, Нина предпочитала играть именно с шариками, внутри которых застыли язычки пламени, а не с моими побрякушками. Ни драгоценности, ни бижутерия нашу прелесть так не привлекали, как застывшая, завораживающая огненная красота.

Поэтому я была уверена — возвращать украшения не имеет смысла.

К чему они?

Ермаков их покупал, чтобы обвесить меня, как ёлку и продемонстрировать всем уровень нашего достатка.

И где сейчас этот Ермаков?

На самом деле, в один из дней я признала:

— Больше не готова выступать красивым фасадом.

И выдохнула.

А примерно за полтора года до предполагаемого выхода на свободу моего мужа, наше очередное свидание прошло абсолютно без интима. По моей инициативе.

Просто я теперь почему-то не могла выносить его прикосновений.

Он казался мне острым, холодным, неприятным.

Чужим.

И это впечатление не было следствием его пребывания в тюрьме, потому что я очень хорошо помнила, как мы впервые встретились в квартире для свиданий. И как действительно горели вместе.

Что-то случилось.

С ним или со мной?

Я не поняла.

Но буквально через полгода мне выпал шанс разобраться.

«Если ты ждешь какой-то знак, то вот он»

Из Сети

Ничто не предвещало, но…

Нежданно мне позвонил адвокат Ермакова:

— Элина Витальевна, а у меня новость, хм. Хотя Сам говорить не велел, но это момент такой… я уважать себя перестану…

Удивительное дело, Элина Витальевна автоматически потянулась к тонометру и несессеру с таблетками.

— Вадим Владимирович выходит досрочно. Причём буквально уже вот-вот. В ближайшую пятницу…

— Обалдеть, вот это сюрприз, — поблагодарила автоматически, пребывая в бесконечном изумлении. — А лично Вадим Владимирович ничего не передавал?

Треск в трубке, будто помехи на линии.

Уже даже не смешно.

А потом прозвучало тихое:

— Абсолютно нет.

Да вот же!

Ты ждала знака, Эля?

Тебе уже буквально в голову молнией звезданули:

— Для мужа ты — никто. Не важна и не нужна. Ну, может, как держатель акций и владелица некоторого количества собственности еще слегка интересна…

Вдохнула, выдохнула, зажмурилась и уточнила на всякий случай:

— Хорошо же, а это единственная новость, о которой Сам говорить не велел?

Так забавно, но они, все эти важные мужчины, считают бабушку Элину недалекой клушей.

Ну-ну.

Занятно, правда.

Не пора ли их разочаровать?

В это время с той стороны диалога имело место недолгое замешательство, а после я услышала задумчивое:

— М-м-м… э-э-э… ну-у-у…

А потом прозвучало несколько нервное:

— Больше я ничего вам сообщить… не могу. Уважать-то я, может быть, себя и перестану, но жить хочется.

— Занятно, — саркастически заметила.

А он тут же радостно откликнулся:

— Ох, уж эти-то новости мимо вас точно не пройдут!

— Да-да. Верю! Охотно, — и на этой «веселой» ноте мы распрощались.

Положив трубку, убедилась: то смущающее и беспокоящее меня напряжение, так же как и холод, который я ощущала между собой и мужем — они, собственно, из этих новостей наверняка и происходят.

Ну, что ж?

Будем, как говорится, посмотреть.

Никому пока ничего не сказала, а укладываясь спать, попробовала перебрать воспоминания с того самого юбилея Вадима, когда его арестовали. И естественно споткнулась на мужнином недовольном выступлении:

— Надеюсь, когда-нибудь настанет день, и моя очень занятая жена побалует нас своими фирменными блюдами.

Тогда это для меня прозвучало обидно, а сейчас я решила, что Ермаков просто охренел.

— Ну, что же, Элина Витальевна, давай закатим пир горой. В последний раз. Пусть подавятся, — прошипела себе под нос и порадовалась, что никто из домашних не услышал, потому как прозвучало это… зловеще.

Утром, разбирая корзинку с ритуальными подношениями, усмехнулась, доставая с самого дна баночку чая с валерианой, упаковку «корвалола» и набор шоколадных конфет ручной работы от самого дорогущего производителя из Петербурга.

То есть, мне прислали особые дары.

Намекают.

Хорошо же.

Будем готовы, насколько сможем.

Ну а когда оттягивать было уже некуда, то есть в среду вечером, я уведомила обеих матерей, а также детей, о том, что, по некоторым данным, в пятницу Ермаков Вадим Владимирович выходит досрочно на свободу.

Что тут началось!

— Элина! Заказывай в лучшем ресторане полный стол! Я приеду заранее, помогу тебе с сервировкой, на косорукий кейтеринг надежды нет, — энтузиазм Марии Иосифовны порядком напугал.

Моя же мать кивнула, как обычно, молча. И это следовало понимать так: она услышала, а приедет или нет — ясно будет в пятницу.

Загоревшиеся восторгом глаза Марины, ровно так же, как и скривившийся Феликс, сюрпризом для меня, естественно, не стали. Хотя в глубине души зацарапалось подозрение, что дочкина радость очень скоро превратится в слёзы.