— Да! Я, конечно, а как же… Вы же знаете, я всегда… Ну и не просто работать… я же с вами… Простите, Элина Витальевна, — он снова прижал мои руки к губам, а потом вдруг встряхнулся и, не выпуская моих ладоней, встревоженно уточнил:

— А где Марина?

О-ля-ля…

Сейчас будет… горько.

'Я могу управлять Соединенными Штатами

и могу управлять своей дочерью Эйлис,

но я не могу делать то и другое одновременно'

Т. Рузвельт, 26-й президент США,

лауреат Нобелевской премии мира 1906 г.

Тяжело вздохнула, руки освободила, встала со стула и полезла в холодильник со словами:

— Поужинать тебе надо. Сейчас всё равно посреди ночи ты никуда не помчишься. Поешь спокойно, а я пока расскажу, что у нас тут «развеселого» приключилось.

— Что с Мариной? Где она? — неподдельная тревога в голосе меня чуть успокоила: не бросит он нас.

— Там, где, собственно, и оказывается тот, кто много пьет. Рано или поздно, — мрачно хмыкнула. — Сейчас она в клинике.

Дима подскочил:

— Я поеду!

Какой резкий и быстрый…

Прихватила за рукав, отбуксировала к столу обратно:

— Завтра — пожалуйста. Сброшу тебе часы посещения, телефон лечащего врача и список того, что можно привезти. Ты уточни ещё сначала, пускают ли к ней гостей? И если хочешь, конечно, можешь навестить. Будет невесело.

Мрачный Дима вернулся к тарелке с поздним ужином, а я, усевшись напротив с чашкой успокоительного чая, рассказала, как занятно у нас тут было:

— Естественно, я волновалась, когда ты пропал, и Марина приехала совершенно невменяемая. Да, матушка со свекровью тоже у нас тусили в ожидании Ермакова. А он просто не явился.

Здесь Дима подавился.

— Прости, я не специально, — покаялась, потому что уж кто-кто, а он точно не был виноват в том дурдоме, который у нас происходил. — Марина явилась с революционной новостью: у них с Феликсом есть маленький братик. И как ты понимаешь, она в этот момент уже была, как «синий иней».

Дима и раньше сидел мрачный, а теперь на мгновение прикрыл глаза рукой и глухо уточнил:

— И что вы решили?

— С Мариной? — фыркнула в чашку. — Здесь все просто: я обещала, если она будет продолжать пить, сдам её лечиться? Я сдала. Сейчас у неё месяц «детокса», дальше немножко реабилитации на основе «Двенадцатишаговой программы анонимных алкоголиков [1]», потом двадцать один день санатория. И я, естественно, переживаю, потому что отпускать её одну сильно боязно. А не отпустить нельзя — она у меня взрослая женщина.

Дима выдохнул, отставил в сторону тарелку и чашку, а потом посмотрел на меня очень серьёзно:

— Вы же все понимаете, Элина Витальевна? И я благодарен за возможность продолжать на вас работать, но… Сейчас, видимо, время такое — мы все выбираем, как нам жить.

На вопрос в его глазах я спокойно кивнула:

— Да, я нашла адвоката и подала на развод с Ермаковым.

Дима слабо улыбнулся:

— Надеюсь, вы поставили специалисту задачу оставить Вадима Владимировича без всего?

Серафим, херувим и прочее веселье, ох, уж эта мне грозная, мстительная молодёжь.

— Да, конечно, все, что полагается детям и Ниночке, я планирую у Вадима отсудить.

— Главное — ничего из своего ему не возвращайте. А то он на вас там перед судом переписал имущества и уверен, что вы ему это обратно отдадите. Так вот — не вздумайте!

Поулыбалась, покивала, а про себя хмыкнула:

— Да, машины и дом отдавать я не собираюсь. Равно как и остатки средств, что нашла в бильярдном столе. Про питерскую квартиру пусть и не заикается, а то я ему испарившуюся карельскую дачу припомню. Обойдётся.

Налила нам еще чаю и покачала головой:

— Как он будет свою новую женщину и очередного ребёнка содержать — это исключительно его проблемы. В конце концов, у него остаются ещё акции. Да, там немного, но тридцать процентов — есть тридцать процентов. Выживет. А у меня дети, мне их надо кормить, растить и прочее.

И тут, наконец, важную мысль за хвост поймала: ура, больше я не должна беспокоиться о том, как поживает Мария Иосифовна! Теперь у Вадика молодая дама, порезвее меня. Вот она пусть вокруг свекрови и вьется, а я, хвала небесному воинству, свободна от этой заботы.

Это ли не счастье?

Дима допил чай и посмотрел на меня очень виновато:

— Простите, Элина Витальевна, что так дерьмово получилось. Когда Сам сказал, что я должен его отвезти к Оксане на проспект Мира, меня, как переклинило. Свинство это, как по мне.

Ой, как интересно…

— А я-то до сих пор и не в курсе была, кто же это подарил моим детям нового родственника, — улыбнулась довольно.

Минус еще одна загадка. И хороший такой кирпич за пазуху для Самого, с-с-собаки с-с-сутулой.

Видно, что Дима подобного поворота не ожидал, но слово — не воробей, уже вылетело. Он поморщился, но все ж таки несколько штрихов добавил к ситуации:

— Она была года три секретаршей у Самого: в приемной сидела, кофе приносила. А потом, как Вадим Владимирович в тюрьму сел, там наверху какие-то громкие разборки были, и Сам очень быстро Оксану перевёл на место секретарши вашего мужа. Ну, как бы работы-то нет, так что она числилась только да зарплату получала, а в офис даже не являлась. Потом еще, я помню, Сам и Марина через неё обменивались документами.

— Ну вот, вероятно, так она за забор с колючей проволокой и попала, — хмыкнула я уже почти без злости, потому что неожиданно поняла.

Важное!

Всё.

Наш брак с Ермаковым я отплакала.

Оплакала и похоронила.

Как, когда, что у него завертелось и с кем — сейчас мне интересно только в разрезе развода. А то, что это оказалась бывшая секретарша Самого?

Да и фиг с ним, теперь это проблемы исключительно Вадима, который донашивает за патроном еще и любовницу. Фу-у-у.

— И как вы сами сейчас? — осторожно уточнил Дима, сложив грязную посуду в раковину.

А я почувствовала, что могу спокойно улыбнуться:

— Я — нормально. Видимо, в пятьдесят лет новую жизнь начинаю, свободную от предателей и родственного обременения.

Дима немножко постоял рядом, уткнувшись носом в пол, а потом, сложив за спиной руки, внезапно вскинул голову и посмотрел на меня очень-очень серьёзно:

— Я понимаю, что обнаглел, но прошу позволения ухаживать за Мариной.

Как я удивилась — ни в сказке сказать, ни даже просто слов подобрать.

Вытащила на него в изумлении глаза, хорошо хоть рот закрытым удержала.

А потом осторожно напомнила:

— Она у нас получилась максимально неподарочной. Капризна, зависима. Невероятный трудоголик, с которым теперь непонятно, что будет. Потому как Вадим вернулся и наверняка планировал сам управлять своим детищем.

Вздохнула, глаза на миг прикрыла устало:

— Даже не представляю, как Марина сейчас к нему относится. Сможет ли с ним работать? Захочет ли? То есть её профессиональное будущее, где она до сих пор была определённо хороша, сейчас находится под большим вопросом.

Не стала добавлять, что теперь под большим вопросом находится в принципе её будущее, в конце концов, мальчик он взрослый, понимать должен нюансы зависимости.

— Марина — хорошая, просто она запуталась, — Дима покачал головой. — Всю жизнь старалась доказать отцу, что не хуже сына. Постоянно переживала на работе нервное перенапряжение и отсутствие поддержки в неудавшемся браке.

И он скривился, явно вспомнив мелкого Борского.

Да, я была полностью согласна с его определением. Марина — мой ребёнок, но видеть ее недостатки материнская любовь мне не мешает, поэтому внимательный взгляд Диме вернула:

— Зачем тебе такое счастье? Ты — молод, умен, надёжен, без особых обременений, кроме новых кредитов, которые вполне в состоянии будешь выплачивать…