— Да-а-а, — глубокомысленно протянула кикимора и придвинулась ко мне ещё ближе. — Пу-пу-пу…

По росту её легко было бы принять за двенадцатилетнего ребёнка.

Худенькая, нескладная, с острыми коленками, выпирающими ключицами и узкими ладошками, она выглядела уязвимой, почти трогательной.

Если бы не были такими поганками, я бы, наверное, не смогла сопротивляться чувству, что неожиданно засвербило у меня внутри.

Почему-то так остро захотелось их опекать. Наставлять. Заботиться.

То ли оттого, что кикиморы — дети стихии воды, а я сама теперь принадлежу к этой магии, то ли потому, что в детстве я потеряла родителей и не раз сталкивалась с людской жестокостью.

Боль чужого одиночества я ощущала слишком хорошо, чтобы не распознать её в других.

Сидя на берегу источника, я вдруг остро поняла, что хочу разговорить эту зелёную непоседу.

Может, она что-то знает?...

Поддавшись необъяснимому чувству, я заговорила:

— Вы никогда не называли своих имён. Почему? Боитесь? Или… в этом есть что-то тайное?

Кикимора, доверчиво прижавшись ко мне боком, вздрогнула, будто я задела что-то сокровенное. Но не отстранилась. Я вдруг подумала: а вдруг сейчас получится наладить — ну, если не по-человечески, то хотя бы по-кикиморски?

— Имена… — протянула она, пожав костлявыми плечами. — Кикиморе даёт имя ведьма, что управляет землёй. А ты нас не называла… Вот и ходим — безымянные.

Она непосредственна, как ребёнок. Это подкупило.

— Правда? А раньше… вы жили на землях ведьмы? Может, она дала вам имена? — Я так надеялась, что хотя бы за этих воришек не придётся ничего решать… и нести ответственность. Но чутьё подсказывало обратное. Имя — это привязка. И леший знает, откуда у меня вдруг взялась такая уверенность.

Ответ кикиморы развеял последние остатки надежды.

— Раньше… — её голос стал тише. — Мы жили в другом мире. Там земля высыхала, и магия таяла. Все пробивались в новые миры, а мы с сёстрами решили: не стоит топтать мёртвую землю. Шкура трескается… тело не движется...

— Другими словами… вы там умирали? — шепнула я.

И в голове вдруг вспыхнули образы: почерневшие горы, иссохшие деревья, серое небо без звёзд и звуков. Мир, выцветший и забытый.

Кикимора кивнула и поёжилась, будто тот погибающий мир всё ещё дышал у неё за спиной.

Почему-то я всегда представляла их родину как край из наших, славянских сказок. Да и повадки у кикимор были чем-то похожи: шкодливые, хитрые, но всё же родные.

А вдруг сказки — это просто пробившиеся к нам отголоски других миров? Кто сказал, что их только один?

— Не знаю, — пожала она плечами и отвернулась.

Показалось, что в её глазах блеснули слёзы. Но, наверное, кикимора на то и кикимора, чтобы долго не грустить. Она тут же вырвала сочную травинку и, прищурившись, зажала её губами, пожёвывая.

— Мы как обосновались, так сразу заслон замуровали, — деловито продолжила кикимора. — Чтобы, не дай нечисть, другие к нам не полезли. А то тут ещё война шла… Магия сверкала, земля трещала, и маги были посильнее нынешних. Мы с сёстрами тогда спрятались вон за тем валуном, да и уснули мертвецким сном. А проснулись — вокруг источника дым клубится, и маги… маги лежат горкой.

— Как давно это было? — спросила я, и по спине тут же пробежали колючие мурашки.

Нечисть рассказывала страшную историю, от которой кровь в венах стынет.

Судя по рассказам местных и книгам, всё это произошло больше двухсот лет назад. Но этот мир будто специально хранил в себе отголоски того кошмара. Я чувствовала это кожей, сидя здесь, у берега источника, глядя, как солнечные блики играют на лазурной поверхности.

— Да, давно… — протянула она, почесала макушку, прошамкала губами и продолжила:

— Хозяином усадьбы был первый водяной маг из этих краях. Сколько лет прошло — не ведаю, мы с сёстрами считать не любим. Но уже тогда за воду из этого источника платили дорого. Помню, однажды мы праздновали Ночь Новолуния. Купались, игрались, славили чистую магию. И тут — из вон той рощи, крадучись и воровато оглядываясь, вышли маги. Подошли к воде и разлили в воду ядовитую жижу. Мы тогда еле ноги унесли, целый день кашляли, на лапках не держались, и голова пухла от боли. Думается мне, что источнику было ещё хуже…

— Ядовитую жижу? — переспросила я, сжав пальцы. — Ты знаешь, что это было? Как называется яд? Или, может, где-то потом учуяла похожий запах?

Кикимора будто только сейчас вынырнула из глубин своих воспоминаний. Она удивлённо — даже растерянно — посмотрела на меня. А меня уже понесло.

Значит, маги отравили источник? А хранитель, который должен был за этим следить, чем тогда занимался? А хозяин усадьбы — кажется, ты его называла водником? — тоже не смог спасти источник? Или просто истощил его, а когда понял, что магия угасает, собрал манатки и умчался в закат? Я задыхалась от напряжения.

Вот ещё чуть-чуть, и узнаю всю правду…

— Ах ты, змея хитроносая! — смущённо, но не менее обиженно выпалила кикимора и резко вскочила на ноги.

Её тонкие губы скривились от обиды, а в глазах заискрились слёзы.

А я всё пыталась нащупать ту самую нить, которая выведет меня к разгадке.

От кикиморы волнами шло то ли отчаяние, то ли злость. Словно таран, эта волна ударила мне в грудь.

— Использовать меня решила! — взвизгнула она. — Секреты выведать, а потом украсть последние крупицы магии, что ещё питают эту землю! Наверное, это ты нашего Гора отравила?! — Она ткнула в меня пальцем. — Нос у тебя хитрый! И глаза подлые! Змеюка! Вот ты кто… — Она сердито топнула ножкой и продолжила сверлить меня взглядом обиженного ребёнка.

Тонкие ноздри раздувались от злости — казалось, ещё чуть-чуть, и из ушей пойдёт пар. Гнев кикиморы достиг своего пика, выплёскиваясь, как буря из стакана.

Её возмущённая тирада наконец вырвала меня из потока собственных мыслей. Я медленно приподняла бровь и уставилась на неё, будто впервые увидела.

Жаль, я прослушала половину её гневного монолога — не успела понять, причём тут, собственно, мой нос?

— Думаешь, я потому тут месяц околачиваюсь, чтобы так глупо сбежать? — холодно протянула. — Что терплю все ваши выходки только для каких-то крупиц магий? Да у меня хватает этого добра… Мне нужно совсем другое… Кажется, мы как-то неправильно начали наши отношения. Раз уж нам всё равно придётся терпеть друг друга — давай хотя бы установим пару правил и обозначим границы дозволенного. Чтобы избегать конфликты на ровном месте.

— Каких ещё границы? — пискнула собеседница и заметно сникла.

Она смотрела на меня с интересом. Видимо, таких разговоров с ней ещё никто не вёл.

— Нет тут границ! Всё общее… Что было вашим — стало нашим… — с серьёзным видом выдала кикимора. С таким лицом врать — это, конечно, талант. Мне захотелось рассмеяться, но удержала серьёзное лицо.

— Ну, раз «было вашим — стало нашим», — протянула я сладким голосом, — пожалуй, начну с твоих прекрасных украшений. Я забираю их себе. Ты же мне только что позволила, да? Как думаешь, мне такие пойдут? — и мстительно потянулась к ракушкам, спутанным в ее зеленые колтуны.

У кикиморы глаза стали с блюдце, а кожа — из ярко-зелёной превратилась в бледно-болотную. Кажется, в её голове этот лозунг действовал только в одну сторону.

Чуть не задыхаясь от обиды и возмущения, она сделала шаг назад.

— Не пойдёт! Такие украшения идут только мне… Ты в них будешь походить на мочалку!

— И стоит думать, что мои блузки тоже только тебе идут? — прищурилась я, указав подбородком на серо-голубую блузку с прозрачными пуговицами и тонкой ленточкой на талии.

Не то чтобы кикимора была глупой — сообразила быстро. Прикусила губу и тут же пошла на попятную:

— А хочешь… мы тебе с источником помогать будем!

— Ага… — я усмехнулась. — То не помогали, то донимали, хамили, на нервах плясали… А теперь помощницы, значит? С чего такое рвение помочь дальнему своему?