Оставил так мало?
Вот и ответ, почему он явился свататься именно к нам.
Не желала тут не Агнесс, точней, не только она одна.
Леди-мать не собиралась расставаться то ли с ее приданым, то ли со вдовьей частью, а леди-невестка пользовалась жадностью свекрови, дабы не идти замуж поневоле. И мне предстояло уговорить обеих, чтобы сохранить жизнь сыну Адама — как поручиться, что Алекс действительно не использует ребенка в качестве последнего средства убеждения? Та еще задача. Но я не мог и предполагать, какой неотразимый козырь он приберег на самом деле в качестве последнего средства.
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1514
Эдинбург встретил людской пеной городских улиц, нежным цветением садов у Грейфрайарс. Флодденская стена почти достроена, нищие заунывным голосом выпрашивают монет на мостовой возле Святого Катберта — Алекс швырнул в толпу пригоршню мелочи, под градом благословений проехал дальше. Столица была наводнена Гамильтонами, понятно — вымпелы и цвета ближайших родичей покойного короля попадались на каждом шагу — и, как ни странно, Дугласами, я то и дело запинался взором о пылающее сердце Брюса.
— А эти что? — спросил я у Хоума.
— Понаехали, — пожал плечами лорд королевский казначей, — повылезали из нор. Видать, к крестинам принца. Самого Ангуса нет, но тут ошивается его дядюшка Килспинди и братец Джордж — вот уж до чего скользкий, словно маслом намазанный…
«Сам Ангус» теперь был наш бывший зять. Тут я понял, что за полгода так и не удосужился написать ему прямо, поблагодарив за протекцию при назначении на епископат. Не исключено, что это, как и многое другое, за меня сделал Уитсом. Да и не скончалась ли между нами всякая благодарность со смертью Мардж? Она ушла незаметно, на проводах не было Хепбернов, но никто из нас не забыл. Обвинить зятя мне было по сути не в чем, но видеть не хотелось определенно. Если принять в расчет, что викарий в моей епархии до сей поры из Дугласов — полагаю, мы с Ангусом квиты и без благодарности. Так странно было думать — в моей епархии.
Направиться в Эдинбург настоял Алекс, не я. Я ломал голову, зачем ему это понадобилось — ему-то, так жаждущему свататься немедленно — ровно до тех пор, пока мы с Королевской мили не завернули к воротам, украшенным конскими головами — белые лошади, со ртами, разорванными уздой. В холле Босуэлл-корта, ставшем словно намного бо́льшим, просторным вокруг человека, не столь приметного статью, нас встречал кузен Уитсом, ректор Далри и Партона, вот уже полгода ревностно защищавший наши интересы при дворе и клявшийся, по слухам, в письмах к леди матери, что блаженство рода тем не менее идет на убыль. Закат виден был и в мертвенных, выцветших полотнищах штандартов и замен, свисающих с потолочных балок холла. Или мне то показалось? Их не меняли лет десять, со времен отделки Босуэлл-корта находящимся во славе лордом-адмиралом… вышивка и краска имели право поблекнуть.
Алекс, по обыкновению, как сошел с седла, так и приступил было к делу, он был человек без тонкости, однако кузен Джеймс велел горячей воды, чистое платье, выпить, ужин, и только потом согласился разговаривать. Хватка у этой пташки Божьей была та еще, попробуй только сопротивляться. Прыткий Хоум оказался обезоружен и водружен за стол, и подали вторую перемену блюд, прежде чем ему удалось выговорить свое, набившее мне оскомину уже:
— Уитсом, есть ли вообще у Хепбернов старший мужчина в семье, с кем мог бы я решить интересующее меня дело?
Со смертью обоих графов Босуэллов для кузена Уитсома отпала необходимость иметь свой дом в столице, и он перебрался к нам. Не то, чтоб ему было дано позволение — просто упустили из виду. Другое дело, что за домом все равно нужен пригляд, а кто это сделает лучше, чем въедливый и прижимистый Джеймс? Пусть живет, в итоге сказала леди-мать, и была в сущности совершенно права. И Уитсом жил, а кабинет… кабинет первого графа Босуэлла так и стоял нетронутым.
— Смотря какую семью вы имеете в виду среди нашего многочисленного рода, лорд Алекс, — безмятежно отозвался Уитсом. — Если Хепберны Уитсома, в чем я лично сомневаюсь, так это мой отец Александр Уитсом, а если Хепберны Хейлса, так это мой кузен Патрик. С чем вы прибыли?
— Вы разве не читали письма?
Так он и писал!
— Признаться, гонец не намного опередил вас, я и не стал любопытствовать, ожидая, что все без искажений бумаги узнаю сразу из ваших благородных уст.
Кузен Джеймс не только безбожно врал, так еще и посмеивался. Чтоб он, да не сунул свой клюв в письмо! Никогда не поверю. Алекс же закипал, по глазам видно было:
— Ну, так узнайте! Прием с дороги, ужин были весьма кстати, признателен вам, но прибыл я не для того, чтоб распивать с вами запасы рейнского прежних графов. Я, видите ли, намерен жениться на вдове покойного Босуэлла. Однако другая вдова — предыдущего покойного Босуэлла — решительно не желает мне дать полный отчет о средствах, оставленных во вдовью часть Агнесс Стюарт Хепберн. По мне, так это недостойное поведение — ни как с родичем, ни как с давним союзником вашей фамилии.
— Возможно, — предположил кузен Джеймс, покручивая в холеной руке чеканный серебряный кубок, рассматривая вьющуюся по нему поблескивающую лозу, — все дело в том, что младшая вдова не желает замуж? И старшая не видит причин неволить ее? Хотя как можно не желать за вас замуж, могучий лорд Алекс, я, право, не понимаю…
— Мне, — Алекс поднял темные глаза на нашего ректора, как два пушечных жерла уставил, — дела нет, кто там за кого не желает. Уговорю. Куплю. Очарую. Делов-то? Но я должен знать, что именно я беру за себя замуж, кроме крови и красоты. Первый раз ее выдавал замуж сам король, и не мог выдать голой — никак не мог. Адам брал ее не только ради утверждения в правах наследства, я это знаю наверняка. И знаю, что знаете это и вы. Я хочу достойное приданое моей жене, выдаваемой из дома покойного мужа — вполне понятное для жениха желание, не так ли? И вам придется ввести меня в курс дела, несмотря на все происки старой графини, ибо я знаю…
Я ожидал, что тут он снова прибегнет к шантажу, но ошибся. Уистом был не тот человек — несмотря на недостаток в нем физической мощи — кому можно бы угрожать. Уитсом спокойно ждал.
— Я знаю, что вам, Хепбернам, предложить. Уитсом, вы ведь занимались делами Хейлса после смерти кузена Адама? Найдите мне бумаги по вдовьей части. А я…
— Что?
— Осенью я отдам вам казну королевства — уступлю должность казначея Его величества.
— Слово?
— Слово Хоума!
Не знаю, что подумал тогда кузен, но Алекс в миг нелепого на первый взгляд обещания выглядел совершенно пьяным, и не от вина отнюдь. В этом был весь Алекандр Хоум — с головы до ног — бросить вызов самой судьбе, когда та, шлюха, не желает исполнить его прихоти сей же час, немедленно. Или же он тогда уже думал о французской авантюре… и в рассуждении об Олбани, конечно, мог рискнуть и местом казначея, предполагая себе вперед иные, высшие блага. Теперь уже не узнаешь. Но пока я размышлял, Уитсом кивнул, протянул Алексу через стол руку — белую руку прелата и ученого — а потом дьявольский огонек мелькнул в глазах черного дрозда:
— Благодарю вас, лорд Хоум. И… сожалею, у меня нет этих бумаг.
На минуту мне показалось: обведенный вокруг пальца Алекс, рискнувший половиной своего достояния ради похоти, сейчас бросится на Уитсома с кулаками, но кузен продолжил:
— Но… нам поможет Джон, не так ли? Брачный контракт Адама Хепберна и Агнесс Стюарт наверняка хранится в Хейлсе, у госпожи графини старшей.
Зачем договариваться с женщиной, которую хочешь, если можно купить мужчин, которые к ней близки? И они продадут тебе ее, как товар, как дойную скотину. Это я прямо и высказал кузену Джеймсу, когда мы дождались отбытия предполагаемого родственника ко сну. А была это та еще задача — Алекс пил, как полагалось шотландскому лорду, с ног не падая, скотина, сохраняясь в трезвом уме. Весьма довольный ужином ректор уже собрался подниматься из-за стола, как я остановил его вопросом:
