— Почему «Вне закона», Уот?

— Закон — это плеть, Джон Хепберн, плеть, которой погоняют трусливых мулов. Если у тебя есть яйца, ты найдешь способ не подставиться под удар. Впрочем, не я сам придумал. Здесь нарекают по делам.

А дела его были таковы, что соответствовал уже тогда, молодым. Мы по молчаливому соглашению не говорили о Флоддене. Он явно не жалел, что уцелел — но и не хвастал этим, в отличие от Хоумов. И только однажды огрызнулся, когда я спросил его о сражении авангарда:

— Подвиги — они для мертвых. А я живой.

— А ты не стараешься казаться лучше, чем ты есть.

— А зачем? Это у вас, у сыновей графов, у священников это нужно. А я рейдер. Что с того пользы моим ребятам, коли я начну казаться вместо быть?

Никак не ожидал встретить философа в глухом углу Приграничья, да еще облаченного в рейдерский джек и стальной боннет.

— Я так понимаю свой долг перед людьми. Мне не надо казаться. Плох я или хорош — они должны быть живы, сыты и в безопасности. Обеспечить эти три вещи я могу только одним способом — предотвратить опасность и голод, напав на разорителей первым. Так было и так будет всегда. И тому, кто скажет мне, что это «вне закона», я загоню дагу в глотку по первому же гнилому слову. Мой закон в том, чтоб мои были сыты — пусть голодают чужие. Сассенахи.

Он произнес последнее слово с таким нескрываемым омерзением, с такой яростью, что разъяснений не требовалось. Черно-белые вымпелы Скоттов — луна и звезды — плескались на остриях джеддартов над нашими головами, эмблема, что станет наводить лютый ужас на ту сторону Границы следующие двадцать пять лет. Не было такого английского хозяйства в Средней марке, откуда бы не увел овцы Уолтер Скотт.

День перевалил за половину, уже и привал делали — перекусить самим, напоить коней. Куда он меня тащит? Но там, за излучиной, где река чуть уходит влево и начинаются земли Глендиннингов, там, на топкой болотистой почве, меж камней слева, ивовых кущ справа Уот вдруг осадил лошаденку и принялся озираться:

— Эй, Литтл! Гилберт или там как тебя… Здесь?

— Вроде того, сэр Уолтер, — неохотно отозвался племянник Симса.

— Да не вроде, — перебил кто-то сзади. — Сэр Уолтер! Вон за десять футов отсель старые ветлы, они и наскочили оттуда.

И пошли пересуды среди наших, как так вышло с Патриком и Робертом-Кошелем. Гилли указывал на группу деревьев слева, откуда выломились чужаки, Тупица Томас орал против, тыча «щеколдой», что любопытно, заряженной, в руины овечьей изгороди. Мнения разделились. Кто-то поддержал Гилли, кто-то сцепился с Томасом… Уот хмыкал и вертел головой во все стороны, прямо видно было, как у него голова работала — а я искренно не понимал, каких следов на месте желал он найти спустя десять дней от происшествия, теперь, вдобавок, затоптанных копытами и наших коней. А Скотт сошел с седла, разве что не носом возя в грязи, потом вдруг опустился, не гнушаясь замараться, на колени, ножом ковырнул что-то из глины:

— На, смотри сам.

— И что это?

На ладони Злобного Уота лежала маленькая сношенная подкова.

— Это, Джон, твое право на кровную вражду, твое и твоих братьев. Видишь две черты, крест? Крест. В здешних местах дурными подковами да с такой меткой кует коней своим ребяткам только Скупец Джонстон, Лохвудский лэрд. У Глендиннинга кони рослые, копыта у них шире. Лохвудские быстроноги, но мелковаты.

— Ежели он скупец, так чего ж на чужой кошель посягнул?

Это вылетело у меня само собой, я и пожалел, а Уолтер взглянул с интересом:

— На кошель? Обобрали еще кого?

«Кошель подразвязался, его и затянули». Казначей Роберт наверняка знал, что было или должно было быть на сгоревшей странице — знал то, чего я не постиг. Следовало брать в клещи старожилов, вызнавать, с кем он мог схлестнуться в Караульне, а я зачем-то поверил Уоту и поволокся к ним в Эскдейл.

— Обобрали живого. А прикрылись мертвым.

— Так это завсегда, тут это обычное дело. Лохвуд потому и Скупец, что не только своего не отдаст, а еще от чужого откусит.

— Что с ним делать, Уот?

— А что пожелаешь. Если есть у тебя время да лишние горячие головы, можешь попытаться пройти за барнекин Лохвуда. Закоптить эту рыбку в тине, коли доберешься до решетки дверей. А можешь сперва найти, у кого из ваших были дела со Скупцом. И чем те дела завершились. Постой-ка… ежели подкову сронил, значит — конь охромел, далеко не ушли. Вперед, ребятки!

Ребятки с гиканьем припустили через холмы трусцой за вожаком.

Кузня стояла на отшибе, на окраине деревеньки, хибарка — в чем только люди ни живут. В низкую дверь Уот вошел, пригнув голову, и взглянул на кузнеца — коренастого закопченного человечка — так, что затмил тем взором и бурый огонь в кузнечном горне. Кузнец ляпнул молотом мимо заготовки, шагнул назад, мальчишка-подмастерье выронил клещи — так вошел Уолтер Скотт. Кузнец молчал.

— Говори, — велел ему Уолтер, — иначе…

— Сэр Уолтер!

— Вот ему говори, — и ткнул хлыстом в мою сторону.

— Что говорить-то? — смешался кузнец.

— Десять дней назад кто-то из ребяток Скупца поблизости потерял подкову. Ковал ты его коня? Что был за всадник? Сколько всего их было?

Он как-то странно, быстро взглянул мне за спину, потом в лицо, и сказал:

— Было, помню, Лохвуды были, так им тут только через холмы перемахнуть, частенько захаживают. Но когда было… я в лицо им, что ли смотрю? Я смотрю коням в ноги. Не мое это дело — в лица смотреть, коли жить хочешь.

— А хочешь жить, Джимми?

И так это спросил Уолтер Скотт, что я понял его «здесь по делам нарекают», сказанное чуть ранее.

— Вестимо, каждая христианская душа хочет, лэрд, — угрюмо отозвался Джимми.

— Христианских туточки не видывал! — отрезал Уот, покусывая рыжий ус. — А раз хочешь, коли человек Скупца зайдет да узнаешь — пошлешь ко мне весточку. Уразумел?

Пилтауэр Глендиннинга вонзился в излучину Эска — седенький от времени, похожий на своего хозяина. Долговязый Джон Глендиннинг был не только высок, но и хром. Я вслед за местными привыкал именовать каждого не по фамилии, но по прозвищу. На двор Уолтер опять вошел как король. Да он и был рейдерский король, что и говорить, тем паче уверенный в своих силах, что ему удалось выжить на Флоддене, а значит, других королей просто нет, включая и прежнего короля Шотландии.

— Джон, — сказал он Глендиннингу. — Ты же знаешь, коли что — за мной не пропадет, но за мной и не заржавеет. Вот этот парень, младший Хепберн, ищет истины. И когда найдет, я буду ему помогать против неправедных.

Означало это, как я понял позже, угрозу поголовной резни.

Долговязый угрюмо кивнул:

— Отужинаешь или летишь?

— Лечу, — Скотт был снова в седле. — Мальчика приюти, ему в обратный путь долговато, до ночи не успеет. А за мной не пропадет со следующей прогулки на Бьюкасл.

Затем обернулся ко мне:

— Ну, бывай, епископ! Коли что — шли вестей. Да про десяток серых овец не забудь.

— Что же, ты и в ночь отправишься?

— Да мне ночь — что тебе белый день, — он дружелюбно ощерился, — кто тут днем-то и ходит… Хотел бы я и взглянуть на того, что мне поперек дороги встанет ночью, особливо коли той ночью будет луна.

«Снова будет луна!» — боевой клич Скоттов. Когда он раздавался на пустошах за Бьюкаслом — жди беды все живое. А заодно стало ясно, что отнюдь не тяготы ночного путешествия заставили Уота напроситься на ночлег в Хермитейдже. Нет, он просто осматривался. Сейчас же, пока я это понимал, Вне-закона, не дожидаясь моих прощальных слов, дал шпоры галлоуэю и был таков, а с ним и вся его рейдерская рать.

— Гость в дом — и добро в дом? — глядя ему в спину, молвил Глендиннинг, старые глаза его смеялись. — Но если вот такой гость вон из дому, так надо следить за добром, как бы не прирастило ноги и не дало дёру вослед… Милорд, могу предложить потаж и горячий эль с дороги, разносолов не обещаю. По вам видно, что нездешний в наших краях… верно ли?