— Закрой коробки, Прасковья. Убери это с моих глаз, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно.

— Но как же… — служанка осеклась, увидев мое лицо.

— Убери! Немедленно! — сорвалась я на крик, чувствуя, как истерика подступает к горлу. — Чтобы я не видела этих камней! Это не подарки! Это цепи, Прасковья! Кандалы!

Горничные в ужасе бросились закрывать крышки ларцов, пряча слепящий блеск богатства. А я подошла к окну, прижавшись горячим лбом к замерзшему стеклу.

Месяц. У меня есть ровно тридцать дней. Тридцать дней, чтобы разрушить волю самой Императрицы, избавиться от пугающего старика и не оказаться при этом в сибирском монастыре. Задача казалась невыполнимой.

Я закрыла глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникло лицо Александра. Его хищный профиль, его слова:«Я предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца».

«Если ты готов жечь, Ледяной граф, — мысленно обратилась я к нему, чувствуя, как по щеке катится одинокая, злая слеза, — то неси факелы. Потому что я живой не дамся».

Глава 13. Кровавые тайны Левиафана

Вещи Кощея все еще лежали на столах, когда я мерила шагами комнату. Сапфиры в каминных отсветах казались каплями застывшей ядовитой крови, а соболиная шуба, брошенная на софу, выглядела как содраное с живого существа проклятие. От них все еще пахло им — старым табаком, камфорой и близкой могилой.

Меня колотило. Жесткие пластины китового уса врезались в ребра при каждом судорожном вздохе. Я, Алиса, дизайнер из Москвы двадцать первого века, пережившая разборки с обнаглевшими прорабами и суды с безумными заказчиками, впервые в жизни ощутила подлинный, животный лихорадочный страх. В моем мире от неадекватных мужчин уходили, писали заявления в полицию, получали охранные ордера. Здесь моим охранным ордером было благословение Екатерины Великой, которая лично вручила меня палачу.

Двери в спальню не просто открылись — они жалобно скрипнули, и в покои буквально протиснулась Амалия.

Но на этот раз это не была легкомысленная розовая птичка. Моя подруга была бледна так, что сквозь толстый слой белил проступала мертвенная синева. Ее безупречная прическа слегка растрепалась, а кружевной веер в руках дрожал с таким сухим, частым стуком, словно крылья испуганной цикады. Она воровато оглянулась, лично задвинула тяжелый засов на двери и только тогда бросилась ко мне.

— Аннет… О, Боже мой, Аннет! — Амалия схватила меня за ледяные руки, и я почувствовала, что ее пальцы влажные от пота. — Я видела, как от тебя выходили его лакеи. Он уже был здесь? Он приносил дары?!

Я молча кивнула в сторону стола, где слепило глаза сапфировое колье.

Амалия взглянула на драгоценности и судорожно выдохнула, прижав ладонь к губам, словно ее тошнило.

— Спрячь это. Умоляю тебя, вели Прасковье унести это в подвал, сжечь, закопать! Это не золото, Аннет, это кровь! Ты не понимаешь, в чьи лапы тебя отдала Государыня! Двор молчит, потому что все боятся его денег и связей, но в Москве… в Москве о нем шепчутся такое, от чего волосы дыбом встают даже у видавших виды гвардейцев!

— Успокойся, Амалия, — я насильно усадила ее в кресло, хотя у самой поджилки тряслись. Присела рядом, поймав ее безумный взгляд. — Дыши. И говори. Я должна знать все. Моя память пуста, я не могу идти на плаху с закрытыми глазами.

Строганова сглотнула, ее карие глаза расширились от ужаса, отражая пляшущие языки пламени в камине. Она понизила голос до едва различимого, сиплого шепота.

— Семен Петрович Голицын — не просто старик, Аннет. Он чудовище. Настоящий, порочный монстр. В его подмосковном имении, в Кузьминках, устроен самый настоящий гарем. Он отобрал тридцать красивейших крепостных девок, заставил их называть себя «нимфами» и запер в отдельном крыле дворца. Каждую субботу он велит топить огромную мраморную баню. Он ходит туда с ними… и там предается такому разврату, о котором приличной даме и подумать грешно! Он заставляет их пить до беспамятства, хлещет розгами ради забавы и… творит непотребства, от которых плачут даже его собственные пьяные лакеи.

Я слушала ее, и к горлу подкатывал липкий ком. Порочный старик-садист с абсолютной властью над живыми людьми. Худший кошмар любой женщины в любую эпоху.

— Это еще не все, — Амалия подалась вперед, ее дыхание было частым и горячим. — Ты же знаешь, сейчас в моде домашние театры. У Голицына в Москве тоже есть театр, огромный, изысканный. Но знаешь, какие представления дают его крепостные актеры? Он заставил их разучивать трагедии греческих авторов — Софокла, Еврипида. И они играют… голышом, Аннет! Абсолютно нагими перед его пьяными гостями-самодурами! Тех девушек и юношей, кто от стыда отказывается выходить на сцену без платья, наутро запарывают на конюшне до костей. Он считает себя античным богом, которому дозволено все!

— Неужели никто не пожаловался Императрице? — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх внутри меня начинает переплавляться в холодную, злую ярость. — Она же позиционирует себя как просвещенная государыня, переписывается с Вольтером!

— Пожаловался? — Амалия горько и страшно усмехнулась. — Кто? Крепостные? Для закона их не существует. А дворяне… Голицын ссужает деньгами половину Сената. Он знает столько грязных тайн о каждом министре, что его никто не смеет тронуть. Но самое страшное, Аннет… самое страшное — это то, что случилось с его женами.

Строганова судорожно схватила меня за плечи. Ее ногти больно впились в мою кожу сквозь ткань персикового платья.

— Его первая жена, графиня Воротынская,— Амалия заговорила так тихо, что я едва разбирала слова. — Была красавицей. Не чета Софье, истинная роза. Спустя год после свадьбы Голицын заподозрил ее в измене. Ему показалось, что она слишком ласково улыбнулась молодому корнету на приеме. Знаешь, что он сделал? Он не стал подавать на развод. Он велел связать ее, раздеть дотла, запер в конюшне и лично… слышишь, лично засек кнутом до смерти. Ее хоронили в закрытом гробу, официально объявив, что графиню скосила апоплексический удар. Но слуги проболтались.

Мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Перед глазами встало сморщенное, напудренное лицо Голицына и его водянистые, абсолютно мертвые глаза. «Мои прежние супруги были весьма покорными женщинами…» — вспомнила я его скрипучий голос. Боже.

— А вторая?— хрипло спросила я. — Ты говорила, их было три.

— Вторую, княжну Шелехову, он взял совсем молодой, ей едва исполнилось шестнадцать, — слеза наконец скатилась по бледной щеке Амалии, оставляя грязный след на румянах. — Она прожила в его адском доме полгода. Не выдержала. Попыталась бежать среди ночи, переодевшись в платье лакея. Но его псари настигли ее у заставы. Голицын не стал ее бить. Он поступил хуже. Он велел спустить ее в самый глубокий, сырой подвал своего московского дома. Там нет окон, только крысы и ледяная вода на полу. Он запер железную дверь и… умучил ее голодом, Аннет. Она кричала три дня, умоляя о куске хлеба, пока весь дом притворялся, что ничего не слышит. Когда дверь открыли, от нее остались только кожа да кости. Третью жену он привез из глухой провинции, она прожила два года и просто тихо угасла, сошла с ума от страха и круглосуточного созерцания его бесчинств.

Амалия разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Ее тело содрогалось от рыданий. Она искренне любила прежнюю Анну и сейчас оплакивала меня, понимая, что против воли Екатерины Второй пойти невозможно. Если Императрица сказала «иди под венец», значит, карета уже запряжена.

А я сидела неподвижно, глядя на огонь.

Ужас, который сковывал меня последние часы, бесследно исчез. На его место пришло абсолютно ясное, прозрачное понимание ситуации. Меня, Алису, свободную женщину из двадцать первого века, пытаются скормить серийному маньяку и садисту просто потому, что я оказалась удобной пешкой в большой политической игре. Екатерина наказывает Куракина моей смертью.