Я замерла в своем неудобном седле, парализованная ужасом, не в силах ни бежать, ни кричать, глядя, как ветки кустарника медленно раздвигаются, выпуская наружу хозяина этого зеленого лабиринта.

Глава 28. Хранитель чащи и случайная искра

Ветки орешника с треском раздвинулись, но вместо оскаленной волчьей морды или медвежьей туши из зеленых зарослей выступила человеческая фигура.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине под плотным сукном амазона.

Передо мной стоял мужчина. Он был поистине огромного, медвежьего роста, с широченным разворотом плеч, которые едва помещались в форменный зеленый кафтан императорского егеря. Густая, окладистая борода с легкой проседью скрывала половину лица, но из-под кустистых бровей на меня смотрели на удивление светлые, смеющиеся глаза. За спиной у него висело тяжелое охотничье ружье, а на широком кожаном поясе тускло блестел длинный нож.

— Заблудились, Ваше Сиятельство? — голос у него оказался густым, рокочущим, как шум ветра в кронах вековых сосен.

В нем не было ни капли того подобострастного, забитого блеяния, которое я привыкла слышать от дворцовой челяди. Он смотрел на меня спокойно, с легким, почти отеческим прищуром, словно я была не блестящей фрейлиной Екатерины Великой, а заблудившейся в лесу девчонкой.

— Я… я отстала от свиты, — стараясь вернуть голосу прежнюю властность, произнесла я, хотя пальцы всё еще нервно комкали поводья. — Моя лошадь понесла не туда.

— Оно и немудрено, — егерь подошел ближе, и кобыла, до этого нервно прядавшая ушами, вдруг успокоилась, потянувшись мордой к его огромной, загрубевшей ладони. Он ласково потрепал ее по шее. — Там столько шуму наделали, в рога трубят, собаками травят. Тут не то что лошадь, тут леший со страху в болото утек бы. Позвольте, барышня, я вас выведу. Звать меня Митрофаном.

Он уверенно взял лошадь под уздцы и повел ее сквозь заросли.

Я сидела в своем неудобном дамском седле, цепляясь ногой за луку, и с нарастающим любопытством разглядывала своего спасителя. Митрофан совершенно не вписывался в мои представления о примитивных, неотесанных крестьянах восемнадцатого века. Его речь была плавной, образной, без лишнего раболепия.

Пока мы пробирались сквозь чащу, он начал рассказывать о лесе. И делал это так, словно знакомил меня со своим собственным домом.

— Вы не смотрите, что лес сейчас хмурый, — рокотал Митрофан, раздвигая тяжелые еловые лапы плечом, освобождая нам путь. — Он сейчас к зиме готовится, дышит тяжело. А зверь нынче пуганый пошел. Свита Ее Величества стреляет без разбору, ради потехи.

— А ты, Митрофан? Разве не ради потехи бьешь зверя? — спросила я, забыв о страхе. — Ты же егерь. Это твоя работа.

Он хмыкнул, перешагивая через поваленный ствол.

— Работа — это когда вепря-секача надо завалить, чтобы он крестьянские угодья не портил, или волка отвадить. А вот косуль я не бью. Грех это.

— Почему именно косуль? — удивилась я. От такого огромного, сурового мужика с ножом на поясе меньше всего ожидаешь услышать слова жалости.

Митрофан обернулся и посмотрел на меня своими светлыми глазами.

— Уж больно они хороши, Ваше Сиятельство. Милые, грациозные. Идут по лесу — словно барышни на балу танцуют, копытцами едва земли касаются. А глаза у них… совсем как человечьи, всё понимают. Поднимешь ружье на такую красоту — и рука сама опускается. Пусть живут.

Я смотрела на его широкую спину и ловила себя на мысли, что этот лесной великан вызывает во мне куда больший интерес, чем напудренные кавалеры в Зимнем дворце. В нем была первобытная, настоящая сила и какая-то глубинная, природная мудрость, лишенная фальши и лицемерия. Он видел красоту там, где другие видели лишь кусок мяса и охотничий трофей.

Деревья начали редеть. Сквозь стволы пробился яркий осенний свет, а до моего носа донесся густой, дразнящий запах жареного на вертеле мяса и дыма костров.

Мы вышли на широкую, залитую солнцем опушку.

Охотничий лагерь Императрицы напоминал раскинувшийся посреди леса сказочный шатер. Повсюду суетились слуги, на огромных кострах румянились туши кабанов и оленей. Царедворцы, раскрасневшиеся от скачки и прохладного воздуха, пили шампанское из хрустальных бокалов, громко смеясь и обсуждая трофеи. В самом центре возвышался необъятный, роскошный шатер Екатерины, украшенный императорскими вензелями.

Митрофан остановил лошадь на самом краю опушки, в тени раскидистого дуба.

— Ну вот, Ваше Сиятельство. Прибыли, — он отпустил поводья. — Дальше вы сами, мне туда, к господам, соваться не след.

Я посмотрела на него сверху вниз. В моем времени я бы просто перевела ему деньги на карту, но здесь правила были иными. Я потянулась к небольшому кожаному кошелю, прикрепленному к луке седла.

— Чем я могу наградить тебя за спасение, Митрофан? — спросила я, искренне желая отблагодарить егеря, который вывел меня из зеленого лабиринта и развеял мои мрачные мысли.

Егерь усмехнулся в густую бороду.

— Золото мне в лесу ни к чему, барышня. Здесь оно силы не имеет.

Он шагнул ближе к лошади. Его огромная, мозолистая рука, покрытая жесткими волосками, поднялась и вдруг невзначай, словно для того, чтобы опереться, легла прямо на мое колено, обтянутое плотным зеленым сукном амазона.

Это было абсолютно, немыслимо дерзко. По всем законам этого времени я должна была ударить его хлыстом по лицу за такую вольность. Крестьянин, слуга, прикоснулся к фрейлине Императрицы!

Но я не шевельнулась.

Сквозь толстую ткань юбки я почувствовала обжигающий, первобытный жар его огромной ладони. В этом жесте не было сальности или придворной похоти — в нем была уверенная, тяжелая мужская сила человека, который берет от жизни то, что ему нравится.

— Улыбки вашей будет вполне довольно, — рокочущим шепотом добавил Митрофан, не убирая руки. Светлые глаза смотрели на меня с дразнящим, мужским вызовом.

Я медленно, почти гипнотически, улыбнулась ему. Настоящей, не придворной улыбкой.

Егерь удовлетворенно кивнул, убрал руку и, развернувшись, бесшумно растворился в лесной чащи, словно его здесь и не было.

Я тронула лошадь и выехала на залитую солнцем поляну, направляясь к императорскому шатру. Вокруг гремел смех, хлопали пробки шампанского, лаяли гончие, но мои мысли были далеки от этого праздника.

Я сидела в своем неудобном дамском седле и ловила себя на совершенно сумасшедшей мысли. Прикосновение этого огромного, бородатого дикаря оказалось невероятно приятным. Оно разбудило во мне ту самую женщину, которая устала от интриг, политики и напудренных париков. Оно напомнило мне, что за стенами Зимнего дворца существует совсем другой мир — живой, опасный и безумно притягательный. И искра, проскочившая между мной и лесным великаном, обещала разгореться в нечто такое, что могло стать куда опаснее любой придворной игры.

Глава 29. Шатер Императрицы и канцлер в очках

Шум охотничьего лагеря оглушил меня сразу же, как только я выехала из-под сени деревьев на залитую солнцем опушку. Слуги, егеря в золотых позументах, лай гончих, дым костров — всё это слилось в пеструю, суетливую карусель. Едва моя гнедая кобыла остановилась, ко мне тут же подскочил конюх, помогая спешиться, а Прасковья, заламывая руки, бросилась ко мне с причитаниями.

— Барышня! Ваше Сиятельство! Уж мы-то думали, волки вас задрали, или в болото лошадь занесла! Государыня гневаться изволили!

Я отмахнулась от горничной, поправляя сбившуюся треуголку и отряхивая амазон от налипших еловых иголок. Память о тяжелой, горячей руке Митрофана на моем колене всё еще будоражила кровь, но сейчас мне нужно было надеть маску безупречной, покорной фрейлины.

Двое гвардейцев у входа в императорский шатер почтительно расступились, пропуская меня внутрь.

После яркого осеннего солнца в шатре царил приятный, прохладный полумрак. Но назвать это сооружение «шатром» было бы преуменьшением. Это был настоящий переносной дворец. На земле лежали толстые персидские ковры, скрадывающие шаги, у стен стояли изящные походные секретеры красного дерева, а в центре на шелковых подушках восседала Екатерина Великая.