— А теперь, Даша, покажи-ка мне мои платья, — скомандовала я, чувствуя, как вместе с чистотой ко мне возвращается уверенность.

Служанка удивленно моргнула — видимо, прежняя Анна не отличалась таким командирским тоном, — но послушно бросилась к массивным двустворчатым шкафам, занимавшим целую стену гардеробной комнаты, смежной со спальней.

Когда дверцы распахнулись, у меня, как у дизайнера и визуала, буквально перехватило дух. Это была сокровищница. Нет, это была пещера Али-Бабы, только вместо золотых монет здесь висели произведения искусства из шелка, бархата, тафты и парчи.

Я медленно вошла в гардеробную, проводя кончиками пальцев по прохладным тканям. Глубокий сапфировый бархат, расшитый серебряными звездами; нежный персиковый шелк с обилием кружев на лифе; тяжелая изумрудная парча, способная стоять колом без всякой поддержки. Цвета были насыщенными, глубокими, ткани — баснословно дорогими.

— Боже мой… — вырвалось у меня.

— Ваше любимое, — Дарья выудила из недр шкафа платье невероятного небесно-голубого оттенка. Ткань мерцала в свете свечей, как водная гладь. Лиф был щедро украшен жемчугом, а рукава заканчивались пенными водопадами брабантских кружев.

— Это шедевр, — искренне восхитилась я, мысленно прикидывая, сколько бы такой наряд стоил в наше время. Миллионы.

— Желаете примерить, барышня? — робко предложила служанка, заметив мой горящий взгляд. — Вам бы встать на ноги, размяться. Лекарь сказывал, хворь ушла.

— Желаю, — решительно кивнула я.

Но моя решимость дала трещину ровно в тот момент, когда передо мной появилосьэто. Корсет. Жесткая конструкция из плотной ткани, прошитая настоящим китовым усом.

— Только не затягивай слишком туго, я еще слаба, — предупредила я, когда Дарья ловким движением обернула эту пыточную конструкцию вокруг моей талии.

— Как прикажете-с, барышня, — отозвалась служанка, и в следующее мгновение из моих легких разом выбило весь воздух.

Я охнула, хватаясь за край туалетного столика. Ребра безжалостно сдавило, грудь приподнялась, образовав соблазнительную, но совершенно некомфортную ложбинку. Дышать приходилось коротко и часто, ключицами.

— Даша… — прохрипела я. — Ослабь. Я же просила.

— Так я ж и не тянула почитай, Анна Александровна! — испуганно пискнула девка, чуть ослабляя шнуровку. — Вы ж всегда велели до шестнадцати дюймов тянуть, чтоб талия рюмочкой была. А сейчас почитай восемнадцать оставила!

Восемнадцать дюймов. Это чуть больше сорока пяти сантиметров. Я содрогнулась, представив, как эта хрупкая девочка добровольно калечила свои внутренние органы ради придворной моды.

— Оставь двадцать, — безапелляционно заявила я. — Если я снова упаду в обморок от нехватки кислорода, лекарь тебе голову оторвет.

Дальше последовали фижмы — специальные подушечки и каркасы на бедра, чтобы придать юбке нужный колоколообразный силуэт. И только потом — само платье. Тяжелое, шуршащее, оно легло на мои плечи броней.

Когда процесс одевания, занявший почти час, был завершен, Дарья подвела меня к большому зеркалу-псише.

Я смотрела на себя и не верила своим глазам. Из зеркала на меня взирала не современная москвичка Алиса, вечно спешащая на объекты в джинсах и кроссовках. На меня смотрела истинная аристократка. Холодная, величественная, недосягаемая. Голубой шелк подчеркивал невероятный цвет глаз, делая их ярче, глубже. Корсет, хоть и мешал дышать, выпрямил спину, заставляя держать идеальную осанку и гордо вскинуть подбородок.

Я медленно подняла руку, поправив кружево на глубоком декольте, открывающем ровно столько, чтобы свести мужчину с ума, но не перейти грань приличий. В этом времени женщина была закована в условности, как в этот самый корсет. Но вместе с тем, она владела мощнейшим оружием — красотой, интригой, слабостью, за которой скрывалась стальная воля.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась хищной, знающей.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и на пороге появилась пожилая, дородная женщина в темном платье — видимо, старшая горничная или дуэнья.

— Ваше Сиятельство, — она низко присела в реверансе, с изумлением глядя на мой цветущий вид. — Слава Всевышнему, вы на ногах.

— В чем дело, Прасковья? — имя само сорвалось с языка, услужливо подброшенное памятью тела.

— Посыльный от Ее Императорского Величества, — женщина благоговейно понизила голос. — Государыня извещена о вашем чудесном исцелении. Завтра пополудни она ожидает вас в своих личных покоях.

Мое сердце сделало кульбит и замерло. Екатерина Вторая. Великая. Самая могущественная женщина Империи. И завтра мне предстоит смотреть ей в глаза и доказывать, что я — это я. Вернее, что я — это Анна.

Я расправила плечи, чувствуя, как корсет врезается в ребра, и медленно кивнула.

— Передай посыльному, что я буду.

Слабость ушла. Настало время учиться играть по-крупному в самом опасном казино мира — при дворе Российской Империи. И ставкой в этой игре будет моя жизнь.

Глава 3. Золотая клетка и пудреные маски

Ночь прошла в полузабытьи. Я то проваливалась в тревожный, липкий сон, где меня преследовали визги тормозов и слепящие фары, то выныривала в душную реальность восемнадцатого века, пугаясь теней от свечей-ночников, пляшущих на бархатном балдахине. Лишь под утро мне удалось уснуть по-настоящему, а разбудил меня деликатный, но настойчивый звон фарфора.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство, — проворковала Дарья, ставя на прикроватный столик изящный поднос. — Изволите откушать?

Я села, потирая виски. Голова была ясной, тело, хоть и слабое, больше не казалось ватным. Я с любопытством заглянула на поднос. Мейсенский фарфор, серебряные приборы, тончайшие льняные салфетки. На тарелочке возвышалась горка свежайшей, горячей выпечки, источающей аромат ванили и сливочного масла, а в пузатой чашке дымился густой, темный напиток.

— Горячий шоколад, Анна Александровна, — пояснила служанка, заметив мой взгляд. — Как вы любите. С миндалем и щепоткой перца.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался божественным — терпким, в меру сладким, согревающим нутро. В моем времени такой подавали разве что в самых дорогих кофейнях. Откусив кусочек тающего во рту круассана (или как эта выпечка называлась здесь?), я прикрыла глаза от удовольствия. Роскошная жизнь определенно имела свои плюсы.

Но расслабляться было рано. Настенные часы с маятником пробили десять, напоминая о грядущем испытании.

— Даша, — я отставила полупустую чашку. — Зови горничных. Мне нужно собраться. Аудиенция у Государыни не терпит промедлений.

Если вчерашнее переодевание показалось мне изощренной пыткой, то утренняя подготовка к выходу в свет стала настоящей военной кампанией. Оказалось, что для личной встречи с Императрицей недостаточно просто надеть красивое платье. Требовалось создать образ — безупречный, продуманный до мелочей. Образ преданной, едва оправившейся от страшной болезни фрейлины, чья хрупкость должна была вызвать у Екатерины сочувствие, а красота — радовать глаз.

В спальню впорхнул самый настоящий француз-куафер — щуплый, манерный мужчина с напудренным париком и целым арсеналом щипцов, гребней и баночек.

— О, ма шери! Ваша чудесная головка! — защебетал он, порхая вокруг меня, пока служанки усаживали меня перед зеркалом.

Следующий час я провела стиснув зубы. Мои густые, длинные волосы безжалостно начесывали, заливали густой, пахнущей фиалками помадой, накручивали на горячие щипцы, которые грели прямо здесь же, на специальной жаровне. Запах паленых волос смешивался с ароматами цветочных эссенций. Затем наступил этап пудры. Меня укрыли плотным пеньюаром, выдали специальную конусообразную маску из картона, чтобы защитить лицо, и куафер принялся щедро осыпать мою прическу мельчайшей рисовой пудрой, взбивая белое облако специальной пуховкой.

Когда я, наконец, смогла опустить маску и откашляться, из зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина. Высокая, сложная прическа, увенчанная жемчужной нитью, делала меня старше, строже и… невероятно элегантной. Белая пудра на волосах удивительным образом подчеркивала молодость и свежесть лица, оттеняя фиалковый цвет глаз.