Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.

Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка

Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.

Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.

Амалия прислала мне слезное письмо, умоляя выхлопотать для нее высочайшее прощение и разрешение вернуться ко двору.

Пользуясь своим особым статусом и недавним успехом в Гатчине, я выбрала идеальный момент. Вечером, когда Екатерина II пребывала в превосходном расположении духа после очередного музыкального пассажа своего обожаемого «Пирра» — Римского-Корсакова, я опустилась в реверансе перед ее креслом.

— Матушка, — тихо произнесла я, симулируя искреннее огорчение. — Моя бедная подруга, графиня Голицына, совсем исчахла в деревенской глуши. Покаяние ее искренне, а скорбь по утерянному версальскому блеску подрывает ее слабое здоровье. Позвольте ей вернуться к вашим стопам.

Екатерина, лениво обмахиваясь веером и не сводя глаз с безупречного профиля Корсакова, тихо рассмеялась.

— Пусть возвращается твоя ветреница, Аннушка, — милостиво кивнула Государыня. — Я не держу зла на глупых баб. Но передай ей: если она привезет из своего Парижа не только новые фасоны шляпок, но и революционную заразу вольнодумства — лично отправлю обратно в Тамбов.

Уже через неделю Амалия торжественно въехала в Петербург. На первом же вечернем приеме она блистала, затянув талию в корсет до невозможного и щеголяя в роскошном шелковом платье фасона«robe à la française». Свет принял молодую, сказочно богатую вдову с распростертыми объятиями, сочтя ее недавнее затворничество лишь признаком изысканной траурной меланхолии.

Но стоило мне облегченно вздохнуть, решив эту проблему, как на моем собственном horizons внезапно сгустились новые, куда более плотные и зловещие тучи.

На меня обратила взор женщина, чьего внимания при дворе одновременно жаждали и до смерти боялись. Графиня Прасковья Александровна Брюс.

Сестра фельдмаршала Румянцева и давняя, самая доверенная подруга Государыни, графиня Брюс была некоронованной королевой закулисья Зимнего дворца. Именно она знала обо всех тайнах императорской спальни, именно через ее руки проходили все будущие фавориты. В кулуарах ее со страхом и трепетом именовали«l'Éprouveuse»— «испытательницей», намекая на то, что прежде чем молодой красавец попадал в покои Екатерины, Прасковья Александровна лично проверяла его мужские достоинства и манеры.

И вот эта могущественная, циничная дама внезапно воспылала ко мне, скромной княжне Одоевской, невероятным дружеским участием.

Всё началось на утреннем выходе Императрицы. Графиня Брюс, облаченная в тяжелое бархатное платье, грациозно отделилась от круга старших статс-дам и подошла прямо ко мне.

— Одоевская, душа моя, — ее голос, вкрадчивый и мягкий, как кошачья лапа, заставил мои внутренние радары шпионки взвыть от тревоги. — Я так много слышала о вашем благонравии и неоценимой помощи, которую вы оказали молодой великой княгине в Гатчине. Вы сущий ангел.

Она взяла меня под руку, увлекая на прогулку по галерее, расточала изысканные комплименты моей прическе, моему вкусу, а на следующий день прислала в мои покои роскошный подарок — золотой флакон для нюхательной соли, украшенный редкими изумрудами. Брюс искала моего общества, садилась рядом за ужином, звала на интимный чай в свои личные покои и заговорщицки шепталась, словно мы были давними подругами.

Я пребывала в глубоком, леденящем недоумении.

Мой прагматичный разум Алисы из двадцать первого века отказывался верить в эту внезапную женскую солидарность. При дворе Екатерины II никто и никогда не делал ничего просто так. Ласковый оскал придворной гадюки такого ранга мог означать только одно: меня втягивают в какую-то крупную, смертельно опасную игру.

Я не ждала от этой внезапной привязанности ничего хорошего. Сидя в ее покоях и пригубливая китайский чай, я вежливо улыбалась, кивала, но мысленно лихорадочно просчитывала варианты.

Чего хочет эта женщина?

Выведать через меня интимные секреты Павла и Марии Федоровны, которые я привезла из Гатчины, чтобы использовать их против цесаревича? Или ее интересуют мои частые визиты в особняк английского посла, и Тайная канцелярия решила подобраться к Джеймсу моим путем?

А может быть… я бросила мимолетный взгляд в окно, где по двору как раз прогуливался ослепительный красавец Иван Римский-Корсаков. Стареющая «испытательница» сама положила глаз на нового молодого фаворита Государыни и ищет молодую, хитрую сообщницу, чтобы провернуть интригу за спиной у Екатерины?

Я знала историю. Я помнила, что именно тайный роман графини Брюс с Римским-Корсаковым в будущем послужит причиной их сокрушительного падения и яростного гнева Императрицы. Если Прасковья уже начала плести свои любовные сети вокруг скрипача-«Пирра», то мое присутствие рядом нужно ей как ширма.

«Ну уж нет, миледи, — подумала я, безупречно улыбаясь графине в ответ на ее очередную любезность. — В вашу постельную интригу, которая закончится Сибирью и опалой, вы меня не втянете».

Я принимала изумруды, пила чай и послушно кивала, но внутри меня звенела натянутая тетива. Шахматная партия становилась слишком запутанной: с одной стороны меня ждал недоверчивый Джеймс с лондонскими векселями, с другой — злобный Павел, на юге зрела война, куда ускакал Николай, а прямо передо мной сидела главная интриганка империи, примеряя на меня роль своей новой пешки. Ступать по этому паркету нужно было еще осторожнее — один неверный шаг, и меня раздавят, даже не заметив.

Глава 60. Летняя летаргия и памятники эпохи

Лето 1778 года выдалось в Петербурге на редкость знойным, удушливым и тягучим. Спасаясь от столичной пыли и тяжелого, гнилостного запаха пересыхающих каналов, императорский двор в полном составе переехал в Петергоф.

Но если Финский залив и дарил легкую прохладу, то придворный этикет оставался неумолим. В эту безумную жару наши роскошные многослойные платья на тяжелых фижмах, тугие корсеты, затягивающие ребра до хруста, и огромные напудренные парики на головах превратились в изощренные орудия пытки. Стоило выйти на солнце, как пудра на волосах от пота превращалась в липкую пасту, а тяжелый шелк и парча душили не хуже палача.

Из-за этого знойного марева придворные интриги сами собой затихли. У великих стратегов просто не было сил плести заговоры: даже всесильный Потёмкин реже вызывал меня в свой кабинет, предпочитая лениво пить ледяной квас на террасе, а графиня Брюс временно ослабила свою удушающую хватку, утомленная зноем. Главный красавец двора Иван Римский-Корсаков продолжал вяло пиликать на скрипке в прохладных галереях, но общий темп жизни замедлился до предела.

Мы с Амалией целыми днями прятались под сенью вековых деревьев Нижнего парка, лениво обмахиваясь веерами и обсуждая те немногие новости, которые еще способны были расшевелить засыпающее от жары общество.