Я ожидала увидеть надменных аристократов в пудреных париках, но передо мной стояли двое очень уставших, измученных людей. Князю Александру Ивановичу было на вид около пятидесяти, но глубокие морщины на лбу и сутулая спина делали его старше. Его камзол, хоть и был сшит из добротного сукна, давно вышел из моды, а на локтях ткань предательски лоснилась. Матушка, княгиня Наталья, была худенькой женщиной с испуганными, водянисто-голубыми глазами. Ее чепец пожелтел от времени, а на плечи была накинута потертая шерстяная шаль.

Они выглядели чужими в этой роскошной дворцовой гостиной с шелковыми обоями и позолотой.

— Аннушка! Доченька! — княгиня всхлипнула и, неловко путаясь в юбках, бросилась ко мне.

Она обняла меня так крепко, что мои ребра хрустнули. От нее пахло дешевой лавандовой водой, дорожной пылью и старым сундуком. Князь подошел следом, его глаза блестели от непролитых слез. Он дрожащей рукой погладил меня по щеке.

— Живая… Слава Всевышнему, живая, — хрипло произнес он. — А нам ведь отписали, что ты уже не дышишь, что лекаря отступились. Мы гнали лошадей, не жалея, думали, хоть на могилку успеем…

Меня накрыла волна жгучего, парализующего стыда. Эти люди искренне любили свою дочь. Они ехали сквозь метели, убитые горем, а я даже не помнила об их существовании.

— Маменька… Папенька… — слова давались мне с трудом, горло сдавило спазмом. — Простите меня. Болезнь отняла мою память. Я… я так рада вас видеть.

Я обняла их в ответ, чувствуя, как дрожат плечи матери. В моей московской жизни родители давно жили в другом городе, у нас были прохладные отношения, и я отвыкла от такого простого, всепоглощающего родительского тепла.

Мы сели на софу. Прасковья тут же принесла горячий чай и выпечку. Родители смотрели на меня с таким благоговением, словно я была сошедшим с небес ангелом. Но стоило первым эмоциям улечься, как в глазах отца появился лихорадочный, отчаянный блеск.

— Доченька, мы ведь не только от радости за твое здравие плачем, — начал отец, нервно сминая в руках салфетку. — Мы получили письмо. От самого князя Семена Петровича Голицына. И от канцелярии Ее Величества.

Упоминание этого имени прозвучало в комнате как удар поминального колокола. Моя спина мгновенно одеревенела.

— Князь Голицын, — голос матери задрожал, но теперь уже от благоговейного трепета. Она сложила руки на груди. — Аннушка, это же истинное чудо! Сама Государыня устроила твое счастье! Такой человек… Такая честь для нашего рода!

— Честь? — я не выдержала. Горькая, истеричная усмешка сама собой скользнула по губам. — Маменька, ему семьдесят лет. Он ходит с трудом.

— Возраст — это мудрость, дитя мое! — поспешно перебил отец, отводя глаза. Его щеки покрылись нездоровым румянцем. — В браке главное не молодость мужа, а надежность. И Семен Петрович… он проявил к нашей семье такое великодушие, о котором мы и молиться не смели.

Я нахмурилась, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается всё туже.

— О каком великодушии вы говорите, папенька?

Отец тяжело вздохнул, опустив голову. Вся его фигура выражала крайнюю степень отчаяния, смешанного с внезапным спасением.

— Ты была при дворе, Аннушка, и мы скрывали это от тебя, чтобы не тревожить. Но наш род разорен. Полностью, до основания. Два года назад был неурожай, потом падеж скота. Чтобы оплачивать твое пребывание в свите, твои платья и выезды, я заложил наше родовое имение, Покровское, в Государственный Заемный банк.

— Заложили? — эхом отозвалась я.

— Мы в долгах как в шелках, Аннушка, — всхлипнула мать, прижимая платок к глазам. — Проценты росли. Месяц назад банк прислал бумагу: если до конца зимы мы не выплатим десять тысяч рублей, Покровское пустят с молотка. А нас… нас отправят в долговую тюрьму, или того хуже, по миру с сумой. Нам даже некуда было бы забрать тебя со двора. Мы стояли на краю пропасти.

Отец поднял на меня взгляд, полный слез и обожания.

— И тут письмо от Семена Петровича. Аннушка, он не просто берет тебя без приданого. Он написал, что в качестве свадебного дара переведет на мой счет в банке всю сумму долга. Все десять тысяч! В день вашего венчания! Он спасает нас, доченька! Он спасает наш род от позора и нищеты!

Комната поплыла у меня перед глазами. Золотая лепнина на стенах, лица родителей, чашки с чаем — всё слилось в одно размытое пятно.

«У нас есть только один выход, — прозвучал в моей голове холодный голос Александра Куракина. — Пора бы князю тихо умереть во сне».

Мой идеальный план рухнул, разлетевшись в пыль. Я не могла позволить Александру убить Голицына. Если Кощей умрет до свадьбы, если венчание не состоится — долги не будут погашены. Моих родителей, этих несчастных, любящих меня стариков, вышвырнут на улицу, лишат дворянства и бросят в долговую яму, где они не проживут и месяца.

Екатерина Великая продумала всё. Она не просто отдала меня монстру, она сковала меня цепями сыновнего долга. Я — живой выкуп за свою семью. Если я попытаюсь спастись, я убью своих родителей.

Я сидела, оглушенная этой чудовищной правдой. В ушах звенело. Перед глазами стояла картина: сырой подвал, крысы и вторая жена Голицына, кричащая от голода. А теперь рядом с ней, в такой же сырой камере долговой тюрьмы, я видела своих родителей.

— Аннушка? Доченька, на тебе лица нет, — мать тревожно коснулась моей руки. Ее ладонь была шершавой от работы — видимо, в имении они давно отказались от лишней прислуги. — Ты не рада? Ты ведь… ты ведь счастлива, правда? Скажи, что Семен Петрович добр к тебе. Мы слышали, он бывает строг, но ведь это от большой заботы…

Они не знали. Они ничего не знали о гаремах из крепостных, о голых театрах, о засеченной кнутом жене. Для них он был богатым благодетелем, спасшим их дочь и их самих. И сказать им правду означало убить их прямо сейчас, в этой гостиной.

К горлу подкатил огромный, колючий ком. Дышать стало невыносимо больно. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала со вчерашнего дня, предательски защипали глаза.

Я медленно накрыла своей ладонью руку матери. Посмотрела в лицо отцу, чьи глаза сияли надеждой. В моем двадцать первом веке я отвечала только за себя. Здесь, в восемнадцатом, я несла на своих плечах жизни всего своего рода.

— Да, маменька, — мой голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. Самой фальшивой, самой горькой улыбкой в моей жизни. — Я счастлива. Князь Голицын… он очень щедр.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Мать умиленно ахнула, приняв ее за слезу радости, и снова сжала меня в объятиях. А я смотрела поверх ее плеча в пустоту, понимая, что сегодня ночью мне придется сказать Ледяному графу то, что разобьет нам обоим сердца. Убийство отменяется. Я должна пойти под венец.

Глава 15. Опала и захлопнутая клетка

Эту ночь я провела в кресле у окна, не сомкнув глаз. Свечи давно догорели, оплыв уродливыми восковыми лужицами, камин остыл, наполнив комнату зябкой петербургской сыростью. Я ждала. Ждала, вслушиваясь в каждый шорох за потайной дверью, в каждый скрип половиц в спящем дворце.

Мне нужно было увидеть Александра. Мне нужно было посмотреть в его штормовые глаза и сказать самые страшные слова в моей жизни: убийство отменяется. Я должна стать женой Кощея, иначе мои родители сгинут в долговой тюрьме. Я представляла, как исказится его лицо, как вспыхнет ярость, как он попытается найти другой выход. Но он должен был прийти, он обещал, что война начнется.

Но он не пришел.

Ни в полночь, ни в час быка, когда тени в спальне казались особенно зловещими, ни под утро, когда за заледеневшим окном начало заниматься серое, безрадостное петербургское утро.

Тишина Зимнего дворца давила на плечи бетонной плитой. Тревога, поначалу слабая, к рассвету превратилась в пульсирующую, сводящую с ума панику. Ледяной граф никогда не бросал слов на ветер. Если он не явился, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.