Джеймс оказался не просто умным, а потрясающе интересным собеседником. В нем не было той тяжеловесной, давящей властности Потёмкина, не было и обжигающей, разрушительной страсти Строганова. Гаррис обладал тонким, как лезвие бритвы, британским интеллектом и безупречным чувством юмора.

Разговор плавно перетек от погоды к искусству, а затем — к поэзии.

— Знаете, княжна, — Джеймс чуть замедлил шаг, глядя на сверкающие шпили Петропавловской крепости на другом берегу. — В этом городе столько золота и размаха, что порой мне не хватает нашей лондонской туманной меланхолии. И наших театров.

— Вы скучаете по Шекспиру, милорд? — с легкой улыбкой спросила я.

Гаррис удивленно вскинул брови. В России восемнадцатого века Шекспира знали мало, предпочитая легкие французские комедии или пафосные трагедии Расина.

— Вы читаете Шекспира, Анна Александровна?

—«Любовь — не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках…»— процитировала я по-французски 116-й сонет, благополучно всплывший в моей памяти еще из университетской программы.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились от неподдельного восхищения. Его сдержанная печаль мгновенно улетучилась, уступив место живому, яркому интересу.

— Вы поразительная женщина, — его голос дрогнул, утратив дипломатическую ровность. — Признаться, я готовился встретить здесь лишь красивых кукол, обученных реверансам. А встретил музу.

— Не спешите с выводами, Джеймс, — я мягко, но уверенно назвала его по имени, сокращая дистанцию. Потёмкин велел стать его тенью, и я вила эту паутину с мастерством паука. — Женщины в России могут быть куда сложнее, чем кажутся. Но расскажите мне о себе. Ваш путь в Петербург наверняка был полон интриг?

Он улыбнулся, польщенный моим вниманием. Мы продолжили неспешный шаг под крики чаек, кружащих над Невой.

Англичанин оказался на удивление словоохотлив, когда понял, что перед ним благодарная и умная слушательница. Он рассказывал о Лондоне, о политических баталиях в парламенте, а затем перешел к своим прошлым дипломатическим победам.

— До России у меня была весьма деликатная миссия при прусском дворе, — в его голосе проскользнули нотки профессиональной гордости. — Мой король, Георг III, нуждался в супруге. Выбор пал на принцессу прусского дома. Мне доверили вести предварительные переговоры, оценивать обстановку и, скажем так, готовить почву для этого союза.

Он рассказывал о дворцовых интригах, о том, как приходилось обходить острые углы в переговорах с немецкими князьями, как взвешивалось каждое слово, чтобы соблюсти интересы британской короны и не оскорбить гордость пруссаков. Я слушала его внимательно, мотая на ус каждую деталь. Этот человек был не просто послом, он был гениальным переговорщиком. И теперь он применит все свои таланты здесь, в Зимнем дворце.

Я чуть крепче сжала его локоть и, заглянув в его пепельно-серые глаза, с легким любопытством спросила:

— И как вам Берлин?

Глава 35. Горячий шоколад и лондонские вольнодумцы

Джеймс слегка поморщился, словно от зубной боли, услышав мой вопрос про Берлин.

— Берлин, княжна, похож на огромную, идеально вычищенную казарму, — ответил он, покачав головой. — Там всё подчинено военной дисциплине и маршу. Даже поэзию там читают так, словно отдают приказы. После прусской столицы блеск и некоторая… первобытная широта вашего Петербурга кажутся мне настоящим глотком свободы. И всё же, этот ледяной ветер с Невы не щадит никого.

Он вдруг остановился. Острый порыв ветра действительно заставил меня поежиться, несмотря на теплую меховую отделку салопа.

— Мы с вами увлеклись беседами и забыли о коварстве русской весны, — Джеймс уверенно, но очень бережно взял меня под локоть и увлек прочь от набережной, к началу Невского проспекта. — Здесь неподалеку есть превосходный кофейный дом, который держит один предприимчивый швейцарец. Там подают лучший горячий шоколад в столице. Идемте, пока вы окончательно не превратились в ледяную статую.

Я не стала возражать. Потёмкинский план работал безупречно — англичанин сам брал инициативу в свои руки.

Кофейный дом встретил нас мелодичным звоном дверного колокольчика и обволакивающей, невероятно уютной теплотой. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами жареных кофейных зерен, ванили, свежей выпечки и терпкого табака. Сквозь запотевшие окна весеннее солнце казалось мягким и размытым. За небольшими столиками из темного дерева сидели иностранные купцы, несколько гвардейских офицеров и солидные петербургские чиновники, ведущие неспешные беседы.

Джеймс выбрал для нас самый уединенный столик в углу, за ширмой из резного дуба. Едва мы сели, как расторопный половой принес нам две дымящиеся фарфоровые чашки с густым, ароматным горячим шоколадом на серебряном подносе.

Гаррис, сняв перчатки, обхватил свою чашку длинными, аристократичными пальцами. Он внимательно посмотрел на меня через легкую завесу пара, поднимающуюся от шоколада. В его серых глазах плескалась неподдельная, почти нежная забота — эмоция, которую так редко можно было встретить в холодных залах Зимнего дворца.

— Вы замерзли, Анна? Ваш носик покраснел, — с легкой, обезоруживающей улыбкой произнес он.

В этом простом, совершенно не дипломатическом замечании было столько человеческого тепла, что я на секунду растерялась. Он не видел во мне политическую фигуру или пешку Екатерины. Сейчас он видел замерзшую женщину.

Я рассмеялась, приложив ладони к пылающим щекам, и решительно взяла свою чашку.

— Ни капли! — бодро возразила я, отпивая обжигающий, сладкий напиток. — Это просто морозный румянец, милорд. Лучше расскажите мне про лондонские кофейни. Спорим, они совсем не похожи на эту чинную швейцарскую идиллию?

Гаррис откинулся на спинку стула, и его глаза мечтательно затуманились. Упоминание родины мгновенно сняло с него остатки официальной сдержанности. Я нащупала ту самую струну, которая делала этого гениального переговорщика уязвимым. Он тосковал по дому.

— Вы выиграли бы этот спор, княжна, — со вздохом произнес Джеймс, и на его губах заиграла ностальгическая улыбка. — Лондонские кофейни — это не место для изящных дамских бесед. Мы называем их «университетами за пенни». Вы платите один пенни за вход, получаете чашку отвратительного, горького кофе и право слушать умнейших людей Империи.

Он подался вперед, увлеченный рассказом.

— Там стоит невыносимый шум и дым от глиняных трубок. Там нет резных ширм и серебряных подносов. Но именно там бьется сердце Англии, Анна! За одним длинным деревянным столом могут сидеть лорд, газетный писака, разорившийся купец и капитан торгового судна. Они читают свежие газеты вслух, они спорят до хрипоты о налогах, о войне в колониях, о политике кабинета министров. Тори и виги готовы вцепиться друг другу в глотки прямо над кофейными чашками!

Я слушала его, не перебивая, лишь изредка кивая. В моем прошлом мире я бы назвала это свободой слова и зачатками гражданского общества. Для России восемнадцатого века, где за лишнее слово о политике Тайная канцелярия могла вырвать ноздри и отправить в Сибирь, это звучало как фантастика. И Джеймс это прекрасно понимал.

— У нас есть кофейня Ллойда у Тауэра, — продолжал он, и его голос звучал как музыка для моих шпионских ушей. Чем больше он говорит, тем больше открывается. — Там собираются страховщики и моряки. Там узнают о кораблекрушениях и новых торговых путях быстрее, чем в Адмиралтействе. А есть кофейня Уилла в Ковент-Гардене, где поэты и критики уничтожают репутации друг друга острее любых дуэльных шпаг.

— Звучит как невероятный, восхитительный хаос, — искренне заметила я.

— Это и есть хаос, — Джеймс тепло посмотрел на меня. — Хаос, в котором рождается истина. Здесь, в Петербурге, всё иначе. Ваш двор прекрасен, ваша Императрица — воистину великая женщина. Но здесь все говорят шепотом. Все оглядываются. Улыбки скрывают страх, а за комплиментами прячется яд.