Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой бурей.

— Я думал он умнее, этот щенок! — прорычал Потёмкин, сокрушительно хлопнув кулаком по столу так, что фарфоровая чашка жалобно звякнула. — Взял его из канцелярии, в люди вывел, к Матушке в постель подложил! А он что? Думает, если Государыня шепчет ему ласковые слова при свечах, так он теперь хозяин в ее покоях?!

— Он совершил самую глупую из ошибок, Ваша Светлость, — тихо произнесла я. — Он по-настоящему влюбился и начал ревновать Ее Величество. И к кому — к вам.

Потёмкин остановился и издал короткий, презрительный смешок, который больше походил на рык дикого зверя.

— Дурак! Стоеросовый дурак! — князь Таврический зашагал ко мне, нависая своей огромной, давящей фигурой. — Он должен был любить ее не как женщину, а как государыню! Понимать, где кончаются ласки и начинается политика. Сам виноват. Поверил в свою исключительность. Скоро вылетит в опалу, вот мое слово!

Слова Светлейшего оказались пророческими. Потёмкин слов на ветер не бросал.

Уже через неделю Петра Завадовского, недавнего «ночного императора», тихо и без лишнего шума удалили от двора. Ему пожаловали богатые земли в Малороссии, крупную сумму денег и… строжайший приказ покинуть Петербург. Екатерина Великая не терпела, когда фавориты утомляли ее своими капризами. На шахматной доске Зимнего дворца освободилось место для новой фигуры, но мне до этого уже не было дела.

Наступила осень. Петергоф, еще недавно кипевший жизнью, постепенно пустел. Двор готовился к переезду обратно в столицу. На меня навалилась глухая, беспросветная тоска.

Джеймс уплыл в Лондон. Британскому кабинету министров потребовались личные доклады своего лучшего дипломата, и лорд Мальмсбери отбыл за новыми инструкциями, оставив меня одну в этом блестящем серпентарии.

Я медленно бродила по пустынным аллеям Нижнего парка. Ветер с Финского залива стал холодным, резким, он срывал пожелтевшую листву с кленов и швырял ее в бурлящие потоки петергофских фонтанов. Золотые статуи Самсона и тритонов, омываемые ледяными струями воды, казались мне теперь замерзшими, одинокими пленниками, как и я сама.

Я была печальна. И, к собственному удивлению и раздражению, поймала себя на мысли, что мне не хватает Джеймса.

Память — странная штука. Я начинала игру с холодным цинизмом шпионки, готовой на всё ради выживания и спасения Александра. Но за эти месяцы я привыкла к англичанину. Мне не хватало его мягкого, бархатного голоса, его тонкого британского юмора, его бесконечной, трепетной нежности и даже той скрытой тоски, которая так роднила его со мной. Джеймс Гаррис сумел стать частью моей жизни, заполнив ту пустоту, которую оставил после себя уехавший в Париж Куракин.

А теперь его не было. Под периной в моих покоях всё так же лежали нечитанные, жгучие письма от Николая Строганова, шведская осень удерживала его в Стокгольме. Александр безмолвствовал в Версале, превратившись в загадочного Бриллиантового князя.

Я остановилась у балюстрады, глядя на свинцовые, штормящие волны залива, и зябко потянула на плечи меховой салоп.

Внутри росло глухое, липкое одиночество. Дворцовая жизнь требовала от фрейлины постоянного присутствия, флирта, интриг. Но мысль о том, чтобы снова надевать маску, завлекать кого-то, выведывать тайны, вызывала у меня лишь тошноту.

«И что теперь? — с горькой усмешкой подумала я, Алиса из двадцать первого века, застрявшая в теле русской княжны. — Джеймс вернется нескоро. Николай далеко. Александр молчит. Не заводить же мне еще одного любовника ради дворцового тонуса?»

Эта мысль казалась абсурдной и пугающей. Я запуталась в собственных мужчинах, в своих чувствах и шпионских обязательствах. Я была сыта по горло этой игрой, но остановиться уже не могла. Колеса имперской машины продолжали крутиться, и мне оставалось только ждать, когда весенний ветер или новые приказы Потёмкина снова бросят меня в огонь.

Глава 44. Прусский мундир и гнев наследника

Траур по почившей великой княгине подошел к концу, и Зимний дворец начал медленно стряхивать с себя черное оцепенение. Вместе с возвращением придворной суеты в роскошных залах стал всё чаще появляться тот, чье присутствие всегда вызывало у меня глухую, инстинктивную тревогу.

Цесаревич Павел Петрович вышел из своего затворничества.

Его безутешное горе, как и предсказывала Императрица, перегорело, оставив после себя лишь холодную, колючую злобу на весь окружающий мир. Наследник престола разительно отличался от своей статной, величественной матери. Низенький, нескладный, с откровенно некрасивым, вздернутым курносым носом, он старался компенсировать свою непритязательную внешность пугающей, болезненной важностью.

Павел ненавидел всё, что любила Екатерина. И, словно в насмешку над ней и ее пышным русским двором, он заковал себя в тесный, удушливый мундир прусского типа. Затянутый в жесткий корсет, с напудренной косицей, он ходил по коридорам дворца, чеканя шаг, словно на плацу, и так высоко задирал свой курносый нос, что казался злой карикатурой на Фридриха Великого.

Наша стычка произошла в самом опасном месте — у массивных позолоченных дверей личных апартаментов Императрицы.

Я как раз выходила из приемной, неся в руках бархатную шкатулку, которую Государыня поручила передать фрейлинам. Двери распахнулись, и я едва не столкнулась с наследником нос к носу. За его спиной замерли двое адъютантов, такие же натянутые и деревянные, как их господин.

Я поспешно отступила на шаг и присела в глубоком, безукоризненном реверансе, склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество, — почтительно прошептала я.

Павел остановился. Я услышала скрип его высоких, начищенных до блеска ботфортов. Он не спешил разрешать мне выпрямиться. Вместо этого он обошел меня по полукругу, словно придирчивый офицер, осматривающий новобранца. От него пахло дешевой пудрой и въедливой, кислой желчью.

— Одоевская, — голос цесаревича был резким, лающим, лишенным всякой мелодичности. — Любимая пешка моей матушки.

Я медленно выпрямилась, сохраняя на лице вежливую, абсолютно непроницаемую маску фрейлины.

Павел уставился на меня. В его светлых, водянистых глазах плескалась откровенная, ничем не прикрытая неприязнь. Он ненавидел всех, кто был обласкан вниманием Екатерины, но ко мне у него был свой, особый счет. Я была связана с Куракиным — другом его детства, которого, как считал Павел, Екатерина оторвала от него и отправила в ссылку.

— Я смотрю на вас и решительно не понимаю, — процедил он, брезгливо скривив тонкие губы. — Совершенно не понимаю, что в вас нашел Куракин? Александр — умнейший человек, блестящий ум, а связался с… дворцовой интриганкой. Что он в вас увидел?

Слова ударили наотмашь. Имя Александра, брошенное с таким надменным презрением, пробило мою тщательно выстроенную броню. На долю секунды я забыла о том, кто передо мной. Забыла о Тайной канцелярии, о Потёмкине, о правилах этого жестокого века. Во мне проснулась Алиса — женщина, которая не привыкла, чтобы об нее вытирали ноги.

Я чуть подняла подбородок и посмотрела прямо в лицо будущего императора.

— Он нашел во мне человека, — тихо, но абсолютно твердо ответила я.

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Адъютанты за спиной Павла побледнели так, что стали сливаться с белой штукатуркой стен. Сказать подобное наследнику престола! Намекнуть, что в этом дворце, среди напудренных марионеток и лицемерных льстецов, Куракин нашел лишь одного живого, настоящего человека… Это было хуже дерзости. Это было оскорблением всей его свиты и его самого.

Лицо цесаревича пошло уродливыми красными пятнами. Его черты исказились от ярости, а водянистые глаза вытаращились так сильно, что, казалось, сейчас вывалятся из орбит. В этот момент он стал по-настоящему страшен — не имперским величием, а своей безумной, неконтролируемой злобой мелкого тирана.

Его рот приоткрылся, он судорожно втянул воздух, словно собираясь разразиться проклятиями или немедленно приказать отправить меня в казематы Петропавловской крепости. Но в этот самый миг тяжелые двери апартаментов приоткрылись, и на пороге возник дежурный камергер.