Но в этом Зимнем дворце любая слабость была фатальной.

Мой черный конь оказался зажат в угол. Я нахмурилась, обдумывая вариант пожертвовать пешкой, чтобы вырваться из ловушки.

— Шах, дорогая моя, — ласково произнесла Екатерина, плавно передвигая свою белую ладью.

Я подняла глаза от доски.

Императрица откинулась на спинку кресла. Ее лицо было безмятежным, но синие глаза внезапно потемнели, превратившись в два холодных, бездонных омута. Иллюзия доброй тетушки растаяла, как дым. Передо мной снова сидела женщина, свергнувшая собственного мужа ради власти.

— Вы знаете, Аннушка, — начала она глубоким, размеренным тоном, поигрывая снятой с доски черной пешкой. — В политике, как и в шахматах, нельзя оставлять незавершенных комбинаций. Каждое действие имеет свои последствия. И каждый ущерб должен быть возмещен.

У меня похолодело внутри. Моя рука замерла над доской.

— Вчера Светлейший князь позволил себе… излишнюю театральность, — продолжила Екатерина, и уголок ее губ дернулся. — Публичное унижение князя Голицына изрядно повеселило двор. Семен Петрович староват и глуповат, его амбиции следовало укоротить. Но он всё же представитель древнейшего рода. Он богат и имеет вес в Сенате. Оставлять его в таком состоянии… негоже. Обиженный Голицын может стать источником ненужного брожения умов.

Я слушала ее, и невидимые ледяные тиски сдавливали мне горло. Что она задумала? Неужели она передумала и хочет снова вернуть меня ему?

— Старику нужно кинуть кость, — вынесла вердикт Императрица, отбрасывая черную пешку в сторону. — Утешительный приз, чтобы подсластить пилюлю и сохранить лицо. Ему нужна жена. Покорная, знатная и… глупая. Такая, которая не станет бегать к моим фельдмаршалам жаловаться.

Я сглотнула.

— И вы… вы уже выбрали ему невесту, Ваше Величество? — мой голос прозвучал неестественно тихо.

Екатерина медленно расплылась в улыбке. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. В ней было столько изощренной, ядовитой насмешки и первобытной жестокости, что у меня перехватило дыхание.

— О да. Я думаю, это будет в высшей степени справедливо. — Она наклонилась чуть вперед, ловя мой взгляд. — Я отдаю ему Амалию Строганову.

Имя моей подруги прозвучало как выстрел в упор.

— Амалию? — выдохнула я, забыв обо всех правилах этикета. — Но… Ваше Величество…

— А что не так? — Императрица вскинула бровь в притворном удивлении, но в ее глазах плясали откровенно садистские огоньки. — Графине уже перевалило за двадцать. Она в девках засиделась. Вечно порхает по дворцу, собирает сплетни, сует свой хорошенький носик туда, куда не следует. Пора ей остепениться. Познать, так сказать, радости семейной жизни в тиши подмосковного имения Кузьминки.

Меня замутило.

В голове мгновенно пронеслись слова Амалии:«Сырой подвал… заперла в конюшне и засек кнутом… голые театры…». Амалия, эта легкомысленная, трусоватая, но совершенно безвредная девочка, любящая кружева и розовую воду. Она отказалась помочь мне сбежать, потому что панически, до истерики боялась гнева Императрицы.

И теперь Императрица бросала ее на растерзание монстру. Взамен меня.

— Ваше Величество, умоляю… — слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел включить тормоза. Я подалась вперед, едва не опрокинув шахматную доску. — Она не выдержит! Князь Голицын… он жесток. Амалия так хрупка, она боится даже собственной тени! Это убьет ее!

Екатерина Алексеевна смотрела на меня, не мигая. Ее жестокая, насмешливая улыбка стала шире.

— Ты просишь за ту, которая отвернулась от тебя в самую темную ночь, Анна? — тихо, с убийственной проницательностью спросила Императрица.

Меня словно ударили под дых. Откуда она знает? Откуда?!

— Ты думала, я не знаю о твоих метаниях? — усмехнулась она, видя мой шок. — Мои стены имеют не только уши, Одоевская. Они имеют глаза. Твоя дорогая подруга выбежала из твоих покоев бледная как смерть. Она так испугалась твоего плана побега, что не нашла ничего лучше, чем побежать исповедоваться своему духовнику. А духовник, как истинный патриот, передал ее слова куда следует.

Я сидела, оглушенная этой правдой. Амалия. Маленькая, глупая, перепуганная Амалия. Своим страхом она сама подписала себе смертный приговор.

— Она предала тебя в мыслях, испугалась разделить твою участь, — продолжила Екатерина, и ее тон стал холодным, как лязг гильотины. — В моем мире, Аннушка, за трусость платят дороже, чем за дерзость. Ты рискнула всем — и сидишь сейчас здесь, пьешь со мной кофе. Она спряталась в кусты — и отправится в постель к Кощею. Это и есть высшая справедливость.

Я смотрела на рассыпанные по доске фигуры. Мой конь был убит. Пешка пожертвована. Екатерина выиграла эту партию, даже не объявляя мата.

Я поняла главный, самый страшный урок этого дня. Я спаслась, но вырвавшись из пасти чудовища, я оставила эту пасть открытой. И теперь туда бросали другого человека. Это была цена моего спасения. Моя кровь осталась чистой, но на моих руках теперь была кровь Амалии.

— Что ж, — Императрица изящным жестом перевернула моего черного короля на доске. — Мат, дорогая Анна. Идем, поможешь мне выбрать ткань для свадебного подарка графине Строгановой. Я думаю, нежно-розовый шелк ей очень к лицу, не так ли?

— Как прикажете, Ваше Императорское Величество, — прошептала я, опуская глаза.

Моя душа покрывалась темной, непробиваемой коркой льда. Если я хочу выжить и вернуть Александра, мне придется стать такой же безжалостной, как они все.

Глава 22. Отчаянный план и спасительная подушка

Прошел ровно месяц. Тридцать бесконечных, тягучих, пропитанных дворцовой ложью дней с того самого момента, как захлопнулась ловушка, в которую Императрица загнала мою бывшую подругу.

Зимний дворец жил своей обычной, блестящей жизнью. Балы сменялись маскарадами, интриги плелись с изяществом тончайших брабантских кружев. Мои родители, получив извещение о полном погашении долга (Голицын, скрипя зубами, сдержал слово под страхом гнева Потёмкина), благополучно отбыли в свое имение. Внешне моя жизнь казалась сказкой, но внутри я сгорала от тоски по Александру, сосланному в саратовские снега, и от разъедающего чувства вины.

Самым страшным напоминанием о цене моей свободы была Амалия Строганова.

Ее венчание с Кощеем было назначено на конец недели. За этот месяц веселая, щебечущая птичка превратилась в бледную, изломанную тень. Она похудела так, что платья висели на ней, как на вешалке. В ее огромных глазах поселился затравленный, животный ужас. Она избегала меня, пряча взгляд, словно я была ходячим укором ее собственной трусости. Но я знала: это Императрица бросила ее на растерзание монстру взамен меня.

Сегодня вечером тишину моих покоев разорвал отчаянный, срывающийся стук.

Прежде чем Прасковья успела отпереть засов, створки распахнулись. На пороге стояла Амалия. На ней было темное платье, волосы растрепались, а лицо было залито слезами.

Она бросилась ко мне, рухнув на колени прямо на персидский ковер, и судорожно вцепилась в подолы моей юбки.

— Аннет! Умоляю! Спаси меня, Аннет! — ее голос срывался на истеричный, режущий слух визг. — Я не переживу! Завтра приедут его портнихи для последней примерки, а в субботу… в субботу он заберет меня! Я умру в его подвале!

Я попыталась поднять ее, но она вцепилась в меня мертвой хваткой. Мое холодное, расчетливое сердце, которое я так старательно выковывала весь этот месяц, дало трещину. Да, она предала меня, испугавшись помочь с побегом. Но она не заслуживала пыток и смерти от рук старика-садиста. Я была Алисой из двадцать первого века, и я не могла просто стоять и смотреть, как человека отправляют на убой.

Мой мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты. Политических рычагов у меня не было. Потёмкин не станет марать руки дважды из-за какой-то глупой фрейлины. Значит, нужно бить по самому Голицыну. По его гордости.