«Ты сам напросился, Ледяной граф», — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, предвкушающая улыбка.

Если он хочет играть в кошки-мышки, я с удовольствием приму вызов. Но в моем мире мышки давно научились загонять котов в ловушки. Бал через три дня станет моим первым настоящим выходом на эту сцену. И я клянусь, что сделаю все, чтобы граф Куракин забыл, как дышать, когда увидит меня.

Глава 7. Изумрудный триумф и танец на лезвии

Три дня до императорского бала пролетели в суете, которая свела бы с ума любую современную невесту перед свадьбой, но для двора восемнадцатого века была рутиной. Я же использовала это время, чтобы подготовить свое главное оружие — платье.

Когда Прасковья впервые извлекла из недр гардеробной тяжелый отрез великолепного изумрудного шелка, заказанный еще прежней Анной, я поняла: это оно. Но фасон, который предлагала придворная портниха, привел меня, как дизайнера с натренированным вкусом, в тихий ужас. Миллион рюшей, банты величиной с капустный кочан и кружева, за которыми совершенно терялась фигура.

— Отрезать, — безжалостно скомандовала я, вооружившись ножницами. Портниха схватилась за сердце, а Дарья заголосила, но я была непреклонна.

В моем родном двадцать первом веке балом правила элегантность и чистота линий. Я велела убрать всю лишнюю мишуру. Оставила лишь глубокое, чувственное декольте, жесткий корсет, подчеркивающий талию до невозможных девятнадцати дюймов, и широкую, гладкую юбку на фижмах, которая струилась, как жидкий изумруд. На темном, насыщенном фоне ткани моя выбеленная кожа казалась фарфоровой, а фиалковые глаза приобрели колдовской, почти ведьминский оттенок. Никаких громоздких башен на голове — только гладко зачесанные наверх припудренные волосы, украшенные нитью бриллиантов, и пара тяжелых локонов, небрежно спадающих на длинную шею.

Минимализм. Дерзкий, вызывающий, кричащий об уверенности в себе.

Когда я шагнула в сверкающий тысячами свечей Большой тронный зал Зимнего дворца, разговоры у дверей на секунду стихли.

Я опиралась на свою трость скорее для антуража, чем от слабости. Зал ослеплял. Огромные зеркала от пола до потолка многократно отражали пламя хрустальных люстр, золото лепнины и пеструю толпу разряженных придворных. Воздух гудел от звуков настраивающихся скрипок, смеха и шелеста вееров.

— Аннет! Боже правый, ты выглядишь… — ко мне тут же подпорхнула Амалия в своем розовом облаке кружев. Она окинула меня потрясенным взглядом. — Это скандально просто! И скандально роскошно! Ни одного банта! Но глаз не отвести!

— Благодарю, душа моя, — я чуть усмехнулась, раскрывая свой черный бархатный веер. — Иногда, чтобы выделиться среди клумбы, нужно стать единственным гладким камнем.

— О, поверьте, вы скорее похожи на ядовитый плющ, Одоевская, — раздался сбоку медово-приторный, но сочащийся ядом голос.

Я медленно повернула голову. К нам приближалась девушка невероятной, но какой-то хищной красоты. Темные волосы, карие глаза, подведенные сурьмой, и платье… О, это была настоящая катастрофа из золотой парчи, красного бархата и тяжелой вышивки. То самое "неаполитанское чудо", о котором сплетничала Амалия.

Княжна Софья Ушакова. Моя главная "поклонница".

— Княжна Софья, — я присела в легком, едва уловимом реверансе, не сводя с нее насмешливого взгляда. — Рада видеть, что вы в добром здравии. И платье ваше… впечатляет. Столько золота я видела разве что на куполах Исаакиевской церкви.

Амалия за моей спиной издала сдавленный писк, прикрыв рот веером. Глаза Софьи сузились.

— Болезнь не пошла на пользу вашим манерам, Анна. Впрочем, чему удивляться? Сироте без роду и покровителей позволительно забываться, — Ушакова вздернула подбородок, гордо расправляя плечи. — А вот мне за манерами следить должно. Мой жених, граф Разумовский, правитель Малороссии, требует от будущей супруги безупречности. Сама Государыня благословила наш союз! В отличие от вас, моя судьба — управлять землями и блистать в обществе, пока вы будете довольствоваться ролью приживалки.

Граф Разумовский. Бывший фаворит Императрицы. Влиятельнейший человек, отхвативший себе в жены эту амбициозную гадюку. Понятно, откуда столько гонора.

— Передайте графу мои искренние поздравления, Софья, — я улыбнулась так сладко, что у самой зубы свело. — Главное, чтобы бескрайние степи Малороссии не наскучили ему так же быстро, как ваши речи. Говорят, мужчины, привыкшие к обществу великих женщин, — я сделала многозначительную паузу, намекая на Екатерину, — быстро устают от пустой позолоты.

Лицо Ушаковой пошло красными пятнами, испортив слой белил. Она открыла рот, чтобы выплюнуть очередную гадость, но внезапно ее взгляд скользнул за мое плечо, и вся спесь с нее мгновенно слетела. Она поспешно присела в глубоком реверансе.

— Ваше Сиятельство… — пролепетала она, захлопав ресницами.

Спиной я почувствовала приближение того самого человека, из-за которого последние три ночи спала отвратительно беспокойно. Воздух вокруг стал плотнее, запахло морозом и терпким парфюмом.

— Дамы, — низкий, бархатный голос графа Александра Куракина заставил мурашки пробежать вдоль моего позвоночника.

Я обернулась. И на секунду забыла, как дышать.

Если в мундире он выглядел опасным, то в парадном черном бархатном камзоле, расшитом серебром, он казался воплощением самого Дьявола. Белоснежное кружево жабо подчеркивало хищный разворот плеч и резкую линию подбородка. Его волосы не были густо напудрены, как у остальных модников, а лишь слегка присыпаны серебром и перехвачены черной лентой.

Он не смотрел на Софью. Он не смотрел на Амалию. Его тяжелый, раскаленный свинцовый взгляд был прикован ко мне. Он скользнул по гладкому изумрудному шелку, задержался на глубоком вырезе декольте, где билась жилка, и медленно поднялся к моим глазам. В его зрачках вспыхнуло такое откровенное, голодное восхищение, что у меня пересохло во рту.

— Вы позволите, княжна? — он не спрашивал разрешения у других дам, он просто оттеснил их одним своим присутствием.

— Вы явились, чтобы снова угрожать мне разоблачениями, Александр? — тихо, чтобы слышал только он, произнесла я, когда он подошел вплотную.

— Я явился, потому что заиграли полонез, Анна Александровна, — его губы изогнулись в опасной полуулыбке. Он протянул мне руку, затянутую в белоснежную перчатку. — И потому что ни один мужчина в этом зале не достоин прикасаться к вам сегодня. Кроме меня.

Эта властная, не терпящая возражений наглость должна была меня возмутить. Я должна была осадить его. Но вместо этого я вложила свои пальцы в его ладонь.

Едва мы вышли в центр зала, присоединяясь к другим парам, как мир вокруг перестал существовать. Музыка, шелест платьев, завистливые взгляды — все это отошло на второй план. Остался только он. Его рука, крепко сжимающая мои пальцы, его горячая ладонь, ложащаяся мне на талию сквозь жесткий шелк платья.

Танец в восемнадцатом веке был настоящим искусством флирта. Мы сходились и расходились, кланялись и скользили по паркету, но наши взгляды были сцеплены намертво.

— Ваше платье… оно бросает вызов всем устоям этого двора, — произнес Куракин, когда фигура танца заставила нас оказаться непозволительно близко. Его дыхание обожгло мою ключицу. — Впрочем, как и вы сами.

— Вы находите его неприличным, граф? — я чуть вскинула подбородок, позволяя ему рассмотреть свою шею.

— Я нахожу его сводящим с ума, — честно ответил он, и его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я тихо охнула. — Кто вы? Я навел справки. Прежняя Анна Одоевская не обладала ни вашей дерзостью, ни вашим ледяным спокойствием, ни вашим вкусом. Она была милой, пустой куклой. Вы же… вы — хищница, играющая в куклы.

— Быть может, лихорадка сожгла куклу и оставила только суть? — я плавно обошла его, обмахиваясь веером, и снова вернулась в его руки. — Вы ищете заговор там, где его нет, Александр. Государыня приставила вас ко мне как наставника, а не как следователя тайной канцелярии.