Она открыла сумочку и достала оттуда пухлую, перевязанную темно-зеленой шелковой лентой пачку писем.

Мое дыхание перехватило. На мгновение я решила, что она тайно привезла мне весточку от Александра. Но, приглядевшись, я увидела на плотной бумаге совершенно другой, размашистый и до боли знакомый почерк.

Амалия протянула пачку мне.

— Николя сейчас в Швеции, — пояснила она, внимательно следя за выражением моего лица. — Вынужден был спешно уехать по каким-то дипломатическим поручениям… и из-за очередных карточных долгов, разумеется. Мой кузен неисправим. Но он постоянно вспоминает о тебе, Аннет.

Мои пальцы дрогнули, когда я взяла эти письма. Плотная бумага словно обожгла кожу. Воспоминания о наших жарких, безрассудных ночах в подмосковной усадьбе мгновенно вспыхнули в памяти, затмевая петербургский холод. Запах сандала, его горячий шепот, его изумрудные глаза, в которых я тонула, пытаясь забыть свою боль.

— Он присылал их мне с оказией, просил передать тебе лично в руки, втайне от чужих глаз, — Амалия поправила накидку на плечах, готовясь к уходу. — Я не читала, не бойся. Это не мое дело. Но я видела, каким он уезжал из Кузьминок. Ты разбила сердце самому циничному повесе Европы.

Я молчала, глядя на пачку писем в своих руках. Во мне боролись два совершенно разных чувства. Одно — верность Ледяному графу, томившемуся в Париже, моя единственная истинная любовь. Другое — дикая, пульсирующая память тела, отзывающаяся на одно лишь имя Николая Строганова.

— Хочешь — прочти, — мягко сказала Амалия, останавливаясь в дверях. — А хочешь — спали в камине. Ты сама хозяйка своей судьбы, Аннет. Но не забывай: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в моментах счастья. Даже если они кажутся наваждением.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась одна посреди гостиной. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я подошла к огню. Жар коснулся моего лица. Моя рука с зажатой в ней пачкой писем дрогнула. Уничтожить? Бросить в пламя и забыть изумрудный взгляд, как мимолетную весеннюю слабость? Сосредоточиться только на английском после и спасении Александра?

Мои пальцы медленно, словно живя собственной жизнью, потянули за темно-зеленую шелковую ленту. Узелок поддался.

«Я только посмотрю, что он пишет, — сказала я себе, вскрывая первый конверт. — Только посмотрю».

Но я знала: я лгу самой себе. Наваждение возвращалось.

Глава 33. Исповедь повесы и весеннее солнце

Я развернула первый лист. Бумага слегка дрожала в моих руках.

Я ожидала увидеть легкий, игривый тон, свойственный графу Строганову. Дежурные комплименты, светские сплетни из Стокгольма, быть может, пару дерзких намеков на наши ночи в Кузьминках. Но с первых же строк на меня обрушилась такая лавина отчаянной, обнаженной страсти, что мне стало трудно дышать.

Его обычно безупречный, летящий почерк здесь срывался, буквы прыгали, а на некоторых страницах чернила слегка расплылись.

«Моя невозможная, моя жестокая Анна...

Я проклинаю тот день, когда переступил порог усадьбы моей кузины. Я приехал туда свободным человеком, а уехал рабом. Стокгольм невыносим. Местные красавицы кажутся мне бледными, пресными тенями после того пожара, в который вы меня бросили. Я закрываю глаза и вижу вашу кожу, чувствую ваш запах. Я пытался забыться в вине, в картах, в пустых светских интрижках — всё тщетно.

Вы отравили меня собой, Анна. Я, высмеивавший любовь во всех салонах Парижа, теперь скулю, как побитый пес, вспоминая один-единственный взгляд ваших фиалковых глаз...»

Письмо за письмом, конверт за конвертом. Это была исповедь сломленного, обезумевшего от тоски мужчины. Циничный повеса, дуэлянт и игрок, Николай Строганов, оказался влюблен. Влюблен страстно, больно и совершенно безнадежно.

Горячая слеза сорвалась с моих ресниц и капнула на плотную бумагу. Я поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони, но за ней последовала вторая. Я плакала, сидя перед камином, оплакивая и его разбитое сердце, и свою собственную, разорванную на части душу. В этом жестоком восемнадцатом веке, где всё продавалось и покупалось, любовь оказалась самой страшной и разрушительной силой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я торопливо смахнула слезы, пытаясь придать лицу привычное, холодное выражение.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник дежурный лакей в расшитой золотом ливрее, держащий на серебряном подносе небольшой конверт.

— Ваше Сиятельство, послание от английского посланника, лорда Мальмсбери, — почтительно доложил он, с поклоном протягивая мне поднос. — Велено передать лично в руки и ожидать ответа.

Я взяла конверт. Строгая, безупречно белая бумага, запечатанная тяжелым красным сургучом с гербом британской короны. Внутри оказалось короткое, написанное убористым английским почерком послание на французском языке.

«Очаровательная княжна.

Смею надеяться, что вы простите мою дерзость. Весна наконец-то смилостивилась над вашим суровым городом. Солнце сегодня удивительно теплое, а лед на Неве сошел. Подарите мне счастье насладиться этим днем в вашем обществе. Согласитесь ли вы разделить со мной прогулку по набережной?Искренне ваш, Джеймс Гаррис».

Я подошла к окну и отдернула тяжелую бархатную портьеру.

Англичанин был прав. Долгая, изматывающая петербургская зима начала сдавать свои позиции. Сквозь высокие окна Зимнего дворца лились ослепительные лучи весеннего солнца. Небо над Невой было пронзительно-голубым, и в воздухе, даже сквозь оконные щели, чувствовалось то самое пьянящее, свежее дыхание настоящей весны.

Прогулка с лордом Мальмсбери. Задание Потёмкина, которое я откладывала, погрузившись в свои переживания. Англичанин сам делал шаг навстречу.

«А почему бы и нет?» — подумала я, глядя на залитую солнцем набережную.

Мне отчаянно нужно было проветрить голову. Мне нужно было вырваться из душных покоев, где призраки прошлого и настоящего рвали меня на части. И если для этого нужно очаровать депрессивного британского дипломата — я это сделаю. В конце концов, я обещала Светлейшему стать его тенью.

Я быстро подошла к своей огромной кровати, откинула тяжелое шелковое покрывало и сунула пачку писем от Николая глубоко под мягкую, взбитую перину. Там их не найдет ни одна любопытная служанка.

Я обернулась к лакею, всё еще застывшему у дверей.

— Передай милорду, что я принимаю его приглашение. Я буду готова через полчаса, — отчеканила я.

Лакей поклонился и исчез.

— Прасковья! — звонко крикнула я, чувствуя, как адреналин предстоящей политической игры вытесняет меланхолию. — Прасковья, живо ко мне!

Горничная вбежала в комнату, на ходу вытирая руки передником.

— Готовь мой новый весенний салоп! Тот, с голубой отделкой, — скомандовала я, подходя к туалетному столику и критически осматривая свое заплаканное лицо в зеркало. — И вели подать пудру. Мне предстоит прогулка по набережной. Английский лев ждет.

Глава 34. Шекспировские страсти и прусский марш

Весенний Петербург был ослепителен. Яркое, по-настоящему теплое солнце отражалось в лужах на мостовой и слепило глаза. Но как всегда яркое солнце соседствовало с холодным ветром с моря.

Мы шли по Дворцовой набережной. Лорд Мальмсбери, безупречно элегантный в своем строгом светло-сером рединготе, предложил мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя сквозь ткань плотное сукно его рукава. Мой новый весенний салоп, отороченный нежно-голубым мехом, прекрасно гармонировал с ясным небом, и я ловила на себе завистливые взгляды проезжающих в экипажах дам.

Поначалу наша беседа напоминала осторожное прощупывание почвы — типичный дипломатический танец. Но вскоре петербургский ветер, казалось, выдул из англичанина всю его официальную чопорность.