Я напряглась, внутренне собираясь.

— Я готова, Ваша Светлость. Что я должна сделать?

Потёмкин достал из кармана халата золотую табакерку, щелкнул крышкой и с шумом втянул табак.

— Англичане, — коротко бросил он. — При нашем дворе появился новый посланник от Георга III. Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери. Умный, хитрый, как лис, и чертовски опасный дипломат. Ему поручено втянуть Россию в союз с Англией. Мне нужно знать каждый его шаг, каждое слово, сказанное им в кулуарах.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за послом великой державы? — уточнила я, понимая масштаб ставки.

— Я хочу, чтобы ты стала его тенью, — рокочущий голос Светлейшего стал тише и оттого еще более угрожающим. — Гаррис оставил свою семью в Лондоне. Ему здесь одиноко. Петербургский климат суров, а лорду отчаянно не хватает… женского тепла. Утешения.

Я замерла, вглядываясь в массивное лицо Потёмкина.

— Мне стать его любовницей? — вопрос прозвучал резко, без тени светского жеманства. Я была Алисой из двадцать первого века, и привыкла называть вещи своими именами.

— А почему бы и нет? — губы Потёмкина растянулись, и эта улыбка была похожа на откровенный, злобный оскал хищника, почуявшего кровь. — Ты красива, умна, в тебе есть та самая искра, которая сводит мужчин с ума. Англичанин клюнет. А когда он окажется в твоей постели, он расскажет тебе то, чего никогда не напишет в официальных депешах.

Он тяжело поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Завтра Большой бал в Тронном зале. Он будет там. Не подведи меня, Анна. Иначе твой опальный граф так и сгниет в своем Версале.

На следующий вечер Зимний дворец сиял тысячами восковых свечей. Музыка гремела, заглушая шелест шелков и звон бриллиантов.

Я выбрала для этого вечера платье цвета грозового неба — глубокого, насыщенного серо-синего оттенка. Оно было элегантным, строгим, но с безупречно глубоким вырезом, притягивающим взгляд. Я должна была стать идеальной наживкой.

Я обошла зал дважды, прежде чем заметила его.

Сэр Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери, стоял у колонны, чуть в стороне от шумной толпы царедворцев. Потёмкин был прав: этот человек разительно отличался от местных вельмож. Ему было на вид около тридцати лет. Стройный, подтянутый, с безупречной осанкой. В отличие от большинства кавалеров, носивших напудренные парики, его собственные темные волосы были лишь слегка припудрены. Лицо без усов, тщательно и гладко выбрито, с тонкими, аристократичными чертами.

Но главным были его глаза. Пронзительно-серые, холодные и… бесконечно печальные. В них читался тот самый лондонский сплин и тоска человека, оказавшегося в чужой, варварской (по меркам англичан) стране.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо легкую, загадочную полуулыбку и направилась прямо к нему.

— Вы кажетесь отстраненным от этого праздника жизни, милорд, — произнесла я по-французски, поравнявшись с ним. — Неужели русские балы навевают на вас тоску?

Англичанин вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнуло искреннее удивление — фрейлины редко подходили к иностранным дипломатам первыми.

— О нет, мадемуазель. Балы здесь великолепны, — он ответил на безукоризненном французском, слегка поклонившись. — Просто… порой блеск этого дворца ослепляет настолько, что хочется немного тишины.

— Тишина в Зимнем дворце — самая дорогая и редкая роскошь, — я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. — Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.

— Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, — он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.

Зазвучали первые аккорды котильона.

— Вы позволите, милорд? — я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.

Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.

— С величайшим удовольствием, Анна Александровна.

Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.

В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож — у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.

— Вы удивляете меня, княжна, — тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. — Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.

— Боюсь, вы еще плохо знаете русский двор, милорд, — я посмотрела прямо в его серые глаза, позволяя обещанию скользнуть в моем взгляде. — Здесь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Танец закончился, но он не спешил отпускать мою руку. Одинокий, печальный английский посланник был заинтригован. Капкан Светлейшего князя Потёмкина сработал безупречно, и теперь мне предстояло сыграть самую опасную партию в моей жизни.

Глава 32. Парижские грезы и шведские письма

Моя опасная, тонкая игра с английским посланником только начинала набирать обороты, когда петербургскую рутину разорвало совершенно неожиданное событие.

В столицу пожаловала Амалия.

Молодая, сказочно богатая вдова князя Голицына произвела при дворе настоящий фурор. От той забитой, трясущейся от страха девочки, умолявшей меня привязать к животу диванную подушку, не осталось и следа. Передо мной предстала уверенная в себе, роскошная светская львица. Траур она носила с таким немыслимым шиком — сочетая черный бархат с россыпями бриллиантов, — что половина столичных щеголей тут же потеряла голову.

Но Амалию больше не интересовали петербургские интриги. На следующий же день после прибытия она испросила личной аудиенции у Императрицы.

Екатерина Великая приняла ее благосклонно. Государыня вообще любила тех, кому сопутствовала удача, а удача Амалии была поистине феноменальной. Когда графиня Голицына, изящно присев в реверансе, попросила высочайшего дозволения отправиться в длительное путешествие по Европе, а именно — в Париж, чтобы «развеять вдовью печаль», Императрица лишь снисходительно усмехнулась.

Разрешение было дано незамедлительно. Огромные капиталы покойного Кощея теперь работали на экономику, а молодая вдова была вольна тратить их в лучших модных домах Франции.

Этим же вечером Амалия ворвалась в мои покои, благоухая свежим морозным воздухом и дорогими духами. Она щебетала о предстоящих сборах, о дорожных сундуках, о модистках, которых она заберет с собой, и о том, как мечтает увидеть Версаль.

А я стояла у окна, глядя на темные воды замерзшей Невы, и чувствовала, как мне не хватает воздуха.

Париж.

Она едет в Париж. В тот самый город, по улицам которого сейчас ходит Александр. Она сможет видеть его на балах в Версале, сможет дышать с ним одним воздухом, в то время как я заперта здесь, вынужденная плести потёмкинские интриги и завлекать в свои сети депрессивного английского лорда.

— Ах, как я тебе завидую, — слова вырвались сами собой. В них было столько искренней, неподдельной горечи, что я едва сдержала слезы.

Я подошла и крепко обняла подругу. Амалия замерла на мгновение, ее руки в черных кружевных перчатках легли мне на спину.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде больше не было той наивной легкомысленности. Огромное богатство и разорванные цепи брака сделали ее мудрее. Она посмотрела на мое строгое фрейлинское платье, на тени усталости под моими глазами, и уголки ее губ грустно опустились.

— Я тоже тебе завидую, Аннет, — тихо и очень серьезно ответила она.

— Мне? — я горько усмехнулась. — Чему здесь завидовать? Тому, что я каждое утро просыпаюсь с мыслью, как бы не сделать неверный шаг на этой шахматной доске?

— Тому, что ты по-настоящему живая, — Амалия подошла к своему ридикюлю, оставленному на столике. — Я получила свободу и деньги, да. Но в моей жизни нет той искры, ради которой стоит гореть. Меня окружают искатели моего приданого. А тебя… тебя окружают мужчины, которые готовы ради тебя перевернуть мир.