— Ты права, Одоевская, — пророкотал он, глядя мне прямо в душу. — Я ненавижу этого старого Кощея. Давно пора обломать ему рога. Но если я вмешаюсь... если я пойду к Екатерине Алексеевне и попрошу за тебя... это будет стоить дорого.

— Я знаю, что долг моей семьи должен быть оплачен, — твердо ответила я. — Если свадьбы не будет, Голицын разорит моих родителей. Я прошу не только расторгнуть помолвку. Я прошу защитить мою семью от его мести.

Потёмкин усмехнулся, его глаз хищно блеснул.

— Защитить? Я сделаю лучше. Я заставлю этого старого дурака самого отказаться от тебя так, что он еще и приплатит, лишь бы унести ноги.

Я не верила своим ушам. Волна немыслимого облегчения окатила меня с головы до ног, но я не позволила себе расслабиться. Бесплатного сыра не бывает ни в двадцать первом веке, ни в восемнадцатом.

— Чего Вы хотите взамен, Ваша Светлость?

Потёмкин отпустил мое плечо и повернулся к столу, наливая себе в кубок темного, густого вина.

— Я человек государственный, Анна. Мне твои бриллианты или твоя невинность без надобности. Но мне нужны верные люди. И умные. Куракины сейчас в опале, и Матушка еще долго будет дуться на них. Но Сашка — пес породистый, мне такие в сыске нужны. Когда придет время, я верну его из Саратова. А ты...

Он обернулся ко мне, сжимая в руке золотой кубок.

— Ты останешься при Государыне. Будешь моими глазами и ушами в ее личных покоях. Будешь шептать ей то, что нужно мне, и предупреждать меня о том, что задумали ее новые фавориты. Станешь моей личной шпионкой. И если ты меня предашь... Голицын покажется тебе добрым дедушкой из рождественской сказки.

Шпионка Потёмкина. Вот цена моей свободы. Жить на лезвии ножа каждый день, предавая доверие Императрицы ради человека, который сейчас спас мне жизнь.

— Я согласна, — ни на секунду не задумавшись, ответила я.

Светлейший удовлетворенно кивнул и залпом осушил кубок.

— Вот и славно. А теперь ступай во дворец. Надень свое самое красивое платье, напудри носик и жди. Завтра будет буря.

Когда гусарский офицер выводил меня из особняка и сажал обратно в карету, я не чувствовала под собой ног. Сделка с дьяволом была заключена. Голицын будет уничтожен.

Я прижала руки к груди, туда, где под платьем бешено билось сердце.

«Я жива, Александр,— мысленно прошептала я, глядя на проносящиеся мимо заснеженные улицы ночного Петербурга. —Я выжила. И теперь я буду ждать тебя. Даже если мне придется ради этого перевернуть всю Империю».

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев — глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы, Ваша Светлость?»— мысленно кричала я, бросая отчаянные взгляды на массивные дубовые двери.

Екатерина Великая, величественная и спокойная, беседовала с австрийским послом. Она даже не смотрела в мою сторону. Для нее я была уже решенной проблемой, удачно разыгранной пешкой.

Внезапно гул голосов в галерее начал стихать. Это не было похоже на появление Императрицы, когда двор замолкает в почтительном поклоне. Это было похоже на то, как замолкают птицы перед разрушительным ураганом.

Двери распахнулись.

В галерею шагнул Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он был великолепен. В парадном фельдмаршальском мундире, усыпанном бриллиантовыми орденами, он казался еще выше, еще шире в плечах. Его единственный глаз горел таким яростным, неистовым огнем, что толпа царедворцев инстинктивно расступилась перед ним, образуя широкий коридор.

Потёмкин шел тяжело, уверенно, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

Екатерина Алексеевна осеклась на полуслове. Ее лицо на долю секунды дрогнуло — в синих глазах мелькнуло удивление, смешанное с искренней, неподдельной радостью, которую она тут же скрыла за маской монаршего величия.

— Григорий Александрович, — произнесла Императрица, когда он приблизился и, тяжело опустившись на одно колено, поцеловал ее руку. — Какая неожиданность. Мы полагали, Вы еще отдыхаете с дороги.

— Служба Вашему Императорскому Величеству не знает отдыха, Матушка, — рокочущий голос Потёмкина разнесся по всей галерее, заставив хрустальные подвески на люстрах тихо зазвенеть. Он поднялся, расправляя необъятные плечи. — К тому же, я услышал, что при Вашем дворе происходят… удивительные события. И я не мог пропустить такое веселье.

Светлейший повернулся. Его единственный, пронзительный глаз безошибочно нашел в толпе бледного как полотно Голицына.

Потёмкин медленно, вразвалочку, направился к старому князю. Толпа вокруг Голицына брызнула в стороны, словно стая перепуганных воробьев, оставив старика сидеть в одиночестве на своем кресле.

Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле.

— Князь Семен Петрович, — громогласно произнес Потёмкин, нависая над Голицыным, как скала над гнилым пнем. — Дошли до меня на югах слухи о вашем небывалом благородстве!

Голицын попытался встать, опираясь на трость, но его руки тряслись так сильно, что набалдашник скользил по паркету.

— Светлейший… — проскрипел он, пытаясь изобразить подобострастную улыбку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— А вот я о вашем здравии наслышан дурного, — перебил его Потёмкин, упирая руки в бока. Его голос звучал издевательски громко. Вся галерея, включая Императрицу, превратилась в слух. — Говорят, подагра вас совсем замучила. Да так, что вы решили проявить истинно христианское милосердие и отречься от мирских сует!

Лицо Голицына из бледного стало пепельно-серым. Он затравленно оглянулся на Екатерину, ища защиты, но Императрица лишь заинтересованно приподняла бровь, с легкой полуулыбкой наблюдая за спектаклем своего любимого фаворита.

— О… о чем вы, Ваша Светлость? — пролепетал старик. — Я… я готовлюсь к венчанию. По воле Матушки-Императрицы…

Потёмкин наклонился. Очень близко. Так близко, что его грудь почти коснулась напудренного парика Голицына. Он не стал понижать голос. Наоборот, его рык был слышен в каждом углу огромного зала.

— Не лгите мне, князь. Вы ведь только что поведали мне, — Потёмкин цинично усмехнулся, хотя Голицын не проронил ни слова, — что осознали свою старческую немощь. Что не желаете портить жизнь юной, цветущей фрейлине Одоевской. Вы признались мне, что разрываете помолвку!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из фрейлин охнул и рухнул в обморок, но на нее даже не посмотрели.

Я вцепилась в колонну. Ноги отказывались меня держать.