Прасковья, тихо войдя в спальню, ахнула, увидев меня всё в том же вчерашнем платье, бледную, с темными кругами под глазами.

— Матерь Божья, Анна Александровна, да на вас лица нет! Вы же замерзли совсем! — она засуетилась, накидывая мне на плечи пуховую шаль. — Я сейчас же велю растопить печь и принесу горячего сбитня...

— Не нужно, Прасковья, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест осенних листьев. — Вели лучше подать умываться.

Едва я успела ополоснуть лицо ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок, как в коридоре послышался быстрый, сбивчивый стук каблучков. Двери не просто открылись — они распахнулись настежь, ударившись о стену.

На пороге стояла Амалия.

Я никогда, даже в день моего фальшивого «воскрешения», не видела графиню Строганову в таком состоянии. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, пудра на щеках пошла неровными пятнами от слез, а глаза были распахнуты в немом, животном ужасе. Она даже не надела фижмы — просто накинула темное утреннее платье поверх сорочки, забыв о всех правилах приличия.

— Амалия? — я сделала шаг ей навстречу, и сердце ухнуло куда-то в желудок. — Что случилось?

Строганова бросилась ко мне, едва не сбив с ног, и вцепилась ледяными пальцами в мои плечи. Она тяжело, прерывисто дышала, словно загнанная лошадь, и не могла вымолвить ни слова, только судорожно всхлипывала.

— Амалия, ради Бога, не молчи! — я встряхнула ее, чувствуя, как паника заливает меня с головой. — Что произошло? Это касается Голицына? Моих родителей?

— А-александр... — выдавила она, и из ее глаз брызнули слезы.

Мое сердце остановилось. Мир вокруг сузился до ее бледного, искаженного отчаянием лица.

— Что с ним? Говори! Он в крепости? Он ранен?!

— Опала... — Амалия разрыдалась в голос, прижимаясь к моей груди. — Их обоих, Аннет... И Александра, и Алексея. На рассвете. Государыня подписала указ. Их лишили всех должностей при дворе!

Я пошатнулась. Слова доходили до моего сознания сквозь какую-то ватную преграду. Опала. Изгнание.

— Как? Почему? — прошептала я, отказываясь верить в происходящее. Еще вчера он был здесь. Еще вчера он держал меня в своих руках и клялся, что я принадлежу только ему.

Амалия отстранилась, судорожно вытирая слезы кружевным платком, который уже превратился в мокрый комок.

— Гвардейцы пришли за ними в их столичный дом еще затемно. Императрица в бешенстве, Аннет! Приказ — немедленно, в двадцать четыре часа, покинуть Петербург. Уехать в свое дальнее родовое имение в Саратовской губернии и жить там, никуда не выезжая! Без права переписки, без права появляться в столице или Москве. Под домашний арест!

— За что? — мой голос сорвался. — Что они сделали? Это из-за меня? Из-за того, что Александр заступился за меня перед Екатериной?

Строганова покачала головой, ее глаза лихорадочно блестели.

— Если бы только из-за тебя! Это политика, Аннет, грязная, страшная политика! Государыня давно искала повод. Они слишком близки к цесаревичу! Слишком близки! — Амалия перешла на отчаянный шепот, оглядываясь на двери. — Тайная канцелярия перехватила какие-то письма из Гатчины. Екатерина Алексеевна решила, что Павел плетет против нее заговор, и Александр — его главная опора. Она одним ударом отсекла сыну правую руку! Она убрала Куракиных с доски.

Я отступила на шаг, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Медленно опустилась на край софы.

Шахматная партия. Екатерина играла не только моей судьбой. Я была лишь мелкой пешкой, приманкой, искрой, которая подожгла пороховую бочку. Она видела, что Александр теряет голову из-за меня, она поняла, что он может совершить ошибку, и нанесла удар первой. Идеальный, безжалостный ход великой правительницы.

Она изолировала своего нелюбимого сына, лишив его самых верных и умных союзников. И заодно — лишила меня единственного защитника. Оставила меня абсолютно, тотально одну перед пастью монстра Голицына.

В голове вспыхнули воспоминания о нашей ночи. Его горячий шепот, его клятвы, его руки на моем теле. Я отдалась ему, поверив, что он сильнее всего этого прогнившего двора. А теперь его увозят под конвоем за сотни верст в снежную глушь. А скромного, ни в чем не повинного Алексея — вместе с ним, просто за то, что он носит ту же фамилию.

Воздух в комнате внезапно закончился. Корсет, который Прасковья снова затянула на мне утром, превратился в железные тиски.

— Что же делать? — мой голос прозвучал так жалко, так беспомощно, словно я снова стала той глупой, наивной фрейлиной, которой была до потери памяти. Я подняла на подругу полные отчаяния глаза. — Амалия, что мне делать? Броситься в ноги к Императрице? Умолять ее? Сказать, что я согласна на монастырь, на Сибирь, на всё что угодно, лишь бы она отменила мое замужество и помиловала его?!

Амалия опустилась передо мной на колени, прямо на холодный паркет, и крепко сжала мои ледяные ладони в своих. В ее глазах была лишь горькая, бесконечная жалость.

— Это не поможет, — тихо, но твердо произнесла она, и каждое ее слово падало тяжелым камнем на крышку моего гроба. — Бедная моя... Ты не понимаешь? Государыня не знает пощады к тем, кого считает предателями. Если ты пойдешь к ней умолять за Куракина, она только убедится в вашей связи. Она сотрет в порошок и его, и тебя. А Голицын... Голицын уже разослал приглашения на венчание. Твои родители приняли его деньги. Ловушка захлопнулась, Аннет.

Ловушка захлопнулась.

Эти слова эхом отдавались в моей голове. Я закрыла глаза. Передо мной проносились картинки моего будущего: водянистые, мертвые глаза Кощея, сырой подвал, крысы, долговая тюрьма, в которой гниют мои родители, и бескрайние саратовские снега, где взаперти мечется мой Ледяной граф, не в силах мне помочь.

Я — Алиса из двадцать первого века. Я привыкла держать свою жизнь под контролем. Я думала, что смогу переиграть этот век кринолинов и пудры. Как же жестоко, как невыносимо больно я ошибалась.

— Он даже не смог попрощаться, — прошептала я, чувствуя, как по щеке, обжигая кожу, скатилась первая слеза. — Его просто вышвырнули...

Амалия прижала мою голову к своей груди, гладя по волосам, как маленького ребенка. Я вцепилась в ее платье, задыхаясь от беззвучных рыданий. Моя гордость, моя хищная уверенность, моя московская хватка — всё это рассыпалось в прах перед абсолютной властью Императрицы.

Я осталась одна. Без памяти, без защитника, проданная за родительские долги садисту, который убьет меня так же, как убил своих прежних жен.

И помощи ждать было больше неоткуда.

Глава 17. Английский туман и цена свободы

Слезы, обжигавшие мои щеки еще минуту назад, внезапно высохли. Истерика, грозившая разорвать меня изнутри, отступила, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту.

Я медленно отстранилась от Амалии. Мой взгляд, блуждавший по комнате, остановился на дальнем столике, где под наброшенным Прасковьей платком угадывались очертания бархатных шкатулок с дарами Голицына. Сапфиры. Жемчуг. Соболя.

Кандалы.

Но в моем двадцать первом веке даже самые тяжелые кандалы можно было распилить, если у тебя есть нужный инструмент. А в веке восемнадцатом лучшим инструментом, способным открыть любые двери, было золото.

Я выпрямилась. Спина, затянутая в жесткий корсет, снова стала прямой. Слабость исчезла, уступив место холодному, расчетливому инстинкту самосохранения. Мой Ледяной граф сейчас далеко, ведомый под конвоем сквозь снежную бурю. Мои родители ослеплены спасительным богатством Кощея. Императрица принесла меня в жертву на алтарь своей власти.

Значит, я должна спасти себя сама.

— Я не пойду под венец, Амалия, — мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая давящую тишину спальни.

Строганова, все еще всхлипывающая, подняла на меня красные, опухшие глаза.

— Аннет... милая, ты бредишь от горя. У тебя нет выбора. Государыня...

— Выбор есть всегда, — жестко перебила я ее, поднимаясь с софы. Я подошла к столику и одним рывком сдернула платок, обнажая бархатные короба. — Я бегу.