— Я рада за вас, Алексей, — я протянула ему руку, и он бережно принял ее, замирая от благоговения. — Знание — это величайшее сокровище. Особенно в нашем мире, где так много лжи и притворства.

Алексей стоял, держа мою руку в своих, и не смел пошевелиться. Его голубые глаза были прикованы к моему лицу, и в них читалось не просто восхищение, а что-то большее. Нечто чистое, наивное, совершенно детское… и смертельно опасное для нас всех.

Он влюбился. С первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки. Он влюбился в меня, в женщину с колдовскими фиалковыми глазами, в фрейлину Императрицы, в женщину, чье сердце уже принадлежало другому.

Я почувствовала это так ясно, словно он закричал об этом на весь Зимний дворец. И я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок. Наша шахматная партия только что стала любовным треугольником. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Александр, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за нами. Я не видела его лица, но чувствовала, как воздух вокруг него сгустился, стал горячим и напряженным. В его взгляде больше не было той мягкости, что к брату. Было что-то другое. Угроза? Ревность? Жажда?

— Ну что ж, наставничество началось, граф? — я медленно высвободила свою руку из ладони Алексея и посмотрела прямо в стальные глаза Александра. — Вы принесли мне фигуры на шахматной доске. А теперь, будьте добры, научите меня, как ими играть. И кого мне стоит опасаться в этой игре.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только условностями восемнадцатого века, но и пропастью времени, и в воздухе между нами летели невидимые искры. Наша шахматная партия любовного треугольника любовной страсти любовного треугольника началась. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Глава 11. Товар лицом и воля Государыни

Следующие два дня прошли в Зимнем дворце под знаком «Великого исхода Софьи Ушаковой». Сплетня, запущенная мной с легкой руки Амалии, сработала безупречно. Двор смаковал подробности несостоявшегося свидания княжны с нищим поручиком прямо перед ее свадьбой с могущественным графом Разумовским. Императрица, ненавидевшая скандалы, порочащие ее фаворитов (пусть и бывших), пришла в ярость.

Софью, бледную, с застывшим ужасом в глазах, спешно услали в ее дальнее имение под конвоем. О поимке Залесского ничего слышно не было — видимо, Ушакова успела предупредить своего пса, и тот сбежал, но это меня уже мало волновало. Главная угроза была устранена. Я могла бы торжествовать, если бы не липкое предчувствие новой, куда более серьезной опасности, нависшей надо мной.

Мои отношения с братьями Куракиными замерли в хрупком, звенящем равновесии. Александр, выполняя роль наставника, бывал у меня ежедневно, но держался подчеркнуто холодно и официально. Он рассказывал мне о придворных раскладах, о том, кому стоит доверять (никому), и кого стоит опасаться (всех), но его взгляд при этом оставался стальным, непроницаемым. И лишь иногда, когда наши руки случайно соприкасались, я чувствовала, как сквозь этот лед пробивается сжигающий жар, от которого у меня перехватывало дыхание.

Алексей, напротив, был воплощением искренности и обожания. Он заваливал меня букетами фиалок (моих любимых, как он узнал!), читал стихи немецких романтиков и смотрел на меня с таким преданным восторгом, что мне становилось не по себе. Я видела, что этот скромный, увлеченный наукой юноша влюбился в меня по-настоящему, с той первой, наивной страстью, которая бывает только в двадцать лет. И это знание тяготило меня, потому что я знала, что мое сердце уже принадлежит другому — его опасному, Ледяному брату.

Но все наши любовные и политические переживания померкли перед тем событием, которое Императрица запланировала на сегодняшний день.

В Зимнем дворце был объявлен Большой выход в Тронный зал. Это было официальное мероприятие, на котором Государыня принимала прошения, выслушивала доклады и делала важные заявления. И я, как ее любимая фрейлина, обязана была присутствовать там в полном блеске.

Прасковья с раннего утра суетилась над моим нарядом. Сегодня я должна была выглядеть безупречно.

— Ваше Сиятельство, Анна Александровна, — щебетала служанка, затягивая на мне корсет. — Вы только посмотрите, какое чудо! Платье из нежно-персикового шелка, расшитое серебром! Как оно подчеркивает вашу фарфоровую кожу! А декольте… Ах, Ваше Сиятельство, все кавалеры сегодня будут у ваших ног!

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Персиковый шелк, струящийся, как жидкий атлас, жесткий корсет, стянувший талию до невозможных восемнадцати дюймов, и бездна кружев в глубоком декольте. Волосы были высоко подняты и щедро напудрены, украшены жемчугом и пером. Я выглядела как драгоценная фарфоровая кукла, выставленная на продажу в витрине самого дорогого магазина Петербурга.

«Именно так оно и есть, — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Я товар. Самый дорогой товар на этом празднике жизни. И сегодня Императрица намерена выставить меня на торги».

Тронный зал Зимнего дворца был залит светом тысяч свечей, отражающимся в зеркалах и позолоте. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни. Двор Зимнего дворца был в сборе. Мундиры всех цветов радуги, платья, затмевающие своей роскошью драгоценности, напудренные парики и веера, обмахивающие разгоряченные лица.

На возвышении, на золотом троне, сидела Екатерина Великая. На ней было торжественное платье из фиолетового бархата, расшитое бриллиантами, а на голове сияла Малая императорская корона. Ее лицо было непроницаемым, величественным, но в синих глазах плясали опасные огоньки.

Я встала в ряду фрейлин, чуть позади Императрицы, и окинула взглядом зал. Мое сердце екнуло, когда я увидела их.

Братья Куракины стояли у одной из колонн. Александр — в парадном мундире, хищный, опасный, Ледяной граф, от которого исходила волна силы и власти. Алексей — скромный, круглолицый юноша, в камзоле Лейденского университета, который смотрел на меня с таким восторгом, что мне хотелось провалиться сквозь паркет.

Александр встретился со мной взглядом. На секунду его стальные глаза потемнели, в них вспыхнуло то же голодное восхищение, что и на балу, но он тут же взял себя в руки, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Итак, — глубокий, величественный голос Екатерины заставил зал мгновенно затихнуть. — Мы собрали вас здесь, чтобы сделать важное заявление. Здоровье нашей любимой фрейлины, княжны Анны Одоевской, полностью восстановлено после тяжелой лихорадки. Это чудо, Истинное чудо Господне, — она сделала паузу, и по залу прошел волна потрясенного шепота. — И мы, как любящая матушка-императрица, должны позаботиться о ее будущем. Девице ее лет и красоты негоже оставаться без покровительства.

У меня пересохло во рту. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было оно. То самое «покровительство», о котором предупреждал меня Александр.

— Мы долго думали и выбирали, — продолжила Екатерина, и ее взгляд скользнул по рядам кавалеров, заставляя многих из них побледнеть. — И наконец, нашли достойного жениха. Того, кто сможет оценить хрупкую красоту нашей Аннушки и обеспечить ей достойную жизнь.

Она сделала знак рукой, и из толпы придворных, тяжело опираясь на трость, вышел мужчина.

У меня перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Жених. Это был не молодой офицер, не богатый наследник. Это был старик.

Князь Семен Петрович Голицын. Ему было на вид лет семьдесят. Сморщенное лицо, покрытое слоем белил, напудренный парик, который съехал набок, и трясущиеся руки, сжимающие набалдашник трости. На нем был роскошный камзол из изумрудной парчи, щедро расшитый бриллиантами, но этот блеск лишь подчеркивал его старость и дряхлость. От него пахло камфорой, старым табаком и каким-то терпким, приторным парфюмом, от которого у меня мгновенно запершило в горле.