— Ваша… Ваша Светлость, это… это недоразумение, — Голицын затрясся мелкой дрожью. Его спесь испарилась, обнажив жалкого, трусливого садиста. Он попытался апеллировать к Екатерине. — Ваше Величество!

Но Потёмкин не дал ему закончить. Он положил свою огромную, тяжелую ладонь на тщедушное плечо Голицына, и старик жалобно пискнул, оседая обратно в кресло.

Светлейший склонился к самому его уху, и на этот раз его голос прозвучал тихо, но так, что мороз продрал по коже даже у меня.

— Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, — прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, — завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.

Голицын не просто кивнул. Он затрясся так, что его орден на груди зазвенел. Его водянистые глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял, что Потёмкин не блефует. Власть Светлейшего была абсолютной, и прямо сейчас этот колосс решил раздавить его просто потому, что мог.

Потёмкин резко выпрямился, и на его лице снова расцвела широкая, добродушная улыбка. Он повернулся к Императрице.

— Вот видите, Матушка! — громогласно возвестил он. — Князь Семен Петрович подтверждает! Он человек старой чести. Осознал, что негоже старику тянуть в постель молодую девицу. Он расторгает помолвку с княжной Одоевской!

Екатерина Великая медленно раскрыла свой веер. Ее синие глаза пытливо изучали Потёмкина, затем скользнули по раздавленному Голицыну и, наконец, остановились на мне. В ее взгляде читалось понимание. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Она поняла, что я нашла способ дотянуться до ее самого грозного оружия. И, к моему невероятному облегчению, в ее глазах промелькнула искра одобрения. Победителей не судят.

— Похвальное благородство, князь Голицын, — голос Императрицы прозвучал ровно и прохладно. — Мы принимаем ваше решение.

— Но это еще не всё, Ваше Величество! — Потёмкин не собирался останавливаться. Он добивал врага. — Князь Семен Петрович так убивается из-за расстроенной свадьбы, что решил проявить воистину царскую щедрость! Дабы загладить моральный урон, нанесенный семье Одоевских, он публично клянется, что берет на себя все долги князя Александра Ивановича Одоевского перед Государственным Заемным банком! В качестве… благотворительного пожертвования! Не так ли, Семен Петрович?

Светлейший снова опустил тяжелую руку на плечо Голицына.

Старик издал сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Выплатить десять тысяч рублей, не получив взамен ничего — для его жадной натуры это было равносильно физической пытке. Но страх перед Шлиссельбургской крепостью оказался сильнее жадности.

— Д-да… — выдавил из себя Голицын, капли пота стекали по его напудренному лицу, прокладывая грязные дорожки. — Как… как благотворительное пожертвование.

По залу пронесся вздох коллективного потрясения. Это был разгром. Полный, безоговорочный, публичный разгром одного из самых влиятельных людей старой Москвы.

— Вот это истинно христианский поступок! — рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. — Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.

Когда тяжелые двери за ним закрылись, в галерее снова повисла тишина.

Я закрыла глаза. Мои колени всё-таки подогнулись, и я едва заметно оперлась на мрамор колонны, чтобы не упасть. Слез не было. Было только чувство невероятной, пьянящей легкости.

Я свободна. Мои родители спасены. Кощей повержен.

Потёмкин повернулся ко мне. В его единственном глазу плясали бесенята. Он едва заметно, так, чтобы видела только я, склонил голову.

«Сделка выполнена, шпионка,— говорил его взгляд. —Теперь ты принадлежишь мне».

В этот момент ко мне подошла Императрица. Толпа расступилась перед ней. Она остановилась в двух шагах, рассматривая меня с таким интересом, словно видела впервые.

— Что ж, Анна Александровна, — произнесла Екатерина с легкой усмешкой. — Кажется, само провидение в лице Светлейшего князя хранит вас от венца. Видимо, ваше место — здесь, при мне.

Я сделала глубокий, идеальный реверанс, опускаясь к ее ногам.

— Моя жизнь и моя преданность принадлежат только вам, Ваше Императорское Величество, — ответила я, глядя в пол. И мысленно добавила:«И тому, кто сейчас едет под конвоем в саратовские снега».

Буря миновала. Золотая клетка осталась, но теперь в ней были открыты двери. Я победила в этой партии, но война только начиналась. Мне предстояло стать глазами и ушами Потёмкина, плести интриги на самом высоком уровне и искать способ вернуть своего Ледяного графа из ссылки.

И я точно знала: я это сделаю. Потому что Алиса из двадцать первого века умела добиваться своего.

Глава 21. Партия в шахматы и чужая расплата

В личных покоях Императрицы пахло горячим воском, крепким кофе и терпкими духами с нотками бергамота. За окнами бесновалась февральская метель, швыряя в толстые стекла пригоршни колючего снега, но здесь, у жарко натопленной изразцовой печи, царил уют. Почти домашний, обманчиво-расслабленный уют, от которого у меня сводило мышцы вдоль позвоночника.

Мы сидели друг напротив друга за изящным столиком красного дерева. Между нами лежала доска из мореного дуба и слоновой кости.

Шахматы. Любимая игра великих стратегов.

— Твой ход, Аннушка, — мягко произнесла Екатерина Алексеевна.

Она была в домашнем платье из темно-синего бархата, без тяжелого парика и корон, лишь с легкой кружевной наколкой на седеющих волосах. Сейчас она казалась не всемогущей самодержицей, а умной, умудренной опытом тетушкой, с которой так приятно скоротать зимний вечер за интеллектуальной беседой.

Но я знала цену этой иллюзии. Я играла черными. И каждый раз, когда моя рука тянулась к фигуре, я чувствовала на себе ее тяжелый, просвечивающий насквозь взгляд.

Я осторожно передвинула ферзя, уводя его из-под удара белого офицера.

— Весьма осмотрительно, — усмехнулась Императрица, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки. — Ты быстро учишься. Еще месяц назад твоя игра была… как бы это сказать… излишне прямолинейной. Ты пыталась пробить стену лбом. А теперь предпочитаешь обходные маневры.

Она намекала на Потёмкина. Я знала это, и она знала, что я знаю. В этой комнате не было сказано ни единого слова о моем визите в особняк Светлейшего, но тень его незримо присутствовала между нами. Екатерина приняла правила моей игры. Я доказала свою полезность, выжив в безвыходной ситуации, и теперь заслужила право сидеть за этим столом.

— Жизнь при Вашем дворе — лучший учитель, Ваше Императорское Величество, — я склонила голову в легком поклоне, не отрывая взгляда от доски. — Если не научишься видеть на три хода вперед, рискуешь потерять не только ферзя, но и голову.

Екатерина тихо, грудно рассмеялась.

— Ах, Анна, Анна. Твой острый язычок — истинное сокровище. С тобой не бывает скучно. Сегодняшние девицы умеют лишь падать в обморок да обсуждать ширину фижм на французских платьях. Никакой глубины, никакой искры в глазах.

Мы продолжали играть, плавно перетекая от одной темы к другой. Обсудили последнюю комедию Бомарше, которую привезли в Петербург, прошлись по трактатам Вольтера. Мои обрывочные знания из университетского курса философии пришлись как нельзя кстати — я выдавала ровно столько свежих мыслей, чтобы заинтриговать ее, но не перейти грань дозволенного для женщины этого века. Мы беседовали как две старые, добрые подруги. На мгновение мне даже показалось, что я могу ей доверять. Что под маской безжалостного монарха скрывается одинокая женщина, жаждущая простого, искреннего общения.