Я плакала, оплакивая нашу разлуку и ту стену, которая теперь стояла между нами. Вспомнился Николай с его изумрудными глазами и легкой, беззаботной лаской. Он дал мне утешение тела, но не смог коснуться души. Моя душа, изрезанная шрамами двух жизней, навсегда осталась в руках Александра Куракина.

Я сползла с кресла на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву туалетного столика. Дождь барабанил по оконным стеклам, словно оплакивая мою потерю вместе со мной.

Но постепенно, по мере того как слезы высыхали, в груди начало зарождаться новое чувство. Уже не отчаяние. Упрямство. То самое бешеное, московское упрямство, которое когда-то помогло мне выжить в аварии и не сломаться в первые дни при дворе.

Я медленно подняла с пола письмо, аккуратно разгладила помятые края и спрятала его в тайник под шкатулкой с драгоценностями.

— Ты вернешься, Ледяной граф, — прошептала я, стирая влажные дорожки со щек. — А я сделаю всё, чтобы этот дворец был готов к твоему возвращению.

Я встала, выпрямила спину и громко позвала Прасковью. Мне нужно было привести лицо в порядок. Вечером Императрица ждала меня в карточной гостиной, а значит, игра продолжается.

Глава 27. Иллюзия свободы и ловушка зеленого лабиринта

Весна в окрестностях Петербурга вступала в свои права с поистине имперским размахом, расписывая еще не смелой зеленью все вокруг Воздух по утрам был хрустальным, колким, напоенным ароматамисвежей зелени, прелой листвы, хвои и терпким запахом конского пота.

Императорская охота — излюбленная забава Екатерины Великой — представляла собой зрелище невероятного, ошеломляющего масштаба. Десятки свор гончих, сотни загонщиков, егеря в зеленых с золотом ливреях и блестящая свита царедворцев, чьи наряды могли бы соперничать по стоимости с бюджетом небольшой европейской страны. Государыня, несмотря на возраст, обожала скачки и уверенно держалась в седле, задавая такой бешеный темп, что многие молодые фрейлины едва поспевали за ней, рискуя вывалиться из седел.

Я тоже была частью этой пестрой, громыхающей кавалькады.

Мой амазон — специальное охотничье платье из плотного темно-зеленого сукна, расшитого золотым позументом, — сидел безупречно. На голове красовалась изящная треуголка с длинным фазаньим пером, а руки были затянуты в тончайшие лайковые перчатки. Внешне я выглядела идеальной, картинной аристократкой, наслаждающейся светской забавой. Но внутри меня всё сжималось от глухого, ноющего напряжения, которое не отпускало меня с того самого дня, как Александр отбыл в Париж.

Шли недели, складываясь в месяцы. Писем не было. Дворцовые интриги закручивались всё туже. Я регулярно тайно встречалась с людьми Потёмкина, передавая обрывки подслушанных разговоров, и каждый раз чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Моя двойная жизнь выматывала. Я устала улыбаться тем, кого презирала, и льстить тем, кого боялась.

Именно эти тяжелые, тягучие мысли полностью завладели моим сознанием, пока моя гнедая кобыла мерно вышагивала по лесной просеке. Я настолько погрузилась в себя, что совершенно перестала следить за дорогой.

В моем двадцать первом веке я пару раз каталась на лошадях во время загородных корпоративов. Но там я сидела в нормальном седле, обхватив бока лошади обеими ногами. Здесь же, в просвещенном восемнадцатом столетии, благородным дамам полагалось ездить исключительно в дамском седле.

Это была изощренная, элегантная пытка.

Я сидела боком, развернув корпус вперед, но при этом вся нижняя часть тела была неестественно скручена. Моя правая нога, скрытая под метрами тяжелой суконной юбки, была перекинута через верхнюю луку седла — специальный изогнутый рог, за который приходилось цепляться подколенной впадиной мертвой хваткой. И только левая нога покоилась в единственном стремени.

Никакого баланса. Никакого контроля над животным с помощью шенкелей. Ты просто сидишь на спине полутонного зверя, балансируя за счет пресса и цепляясь правой ногой за кусок кожи и дерева, молясь, чтобы лошадь не дернулась в сторону. При малейшем неверном движении или прыжке шансы вылететь из этого седла и сломать себе шею стремились к абсолютной бесконечности.

Поэтому я инстинктивно натянула поводья, не давая кобыле перейти на рысь, и позволила ей идти медленным, задумчивым шагом.

«Интересно, какая сейчас погода в Версале? —думала я, глядя невидящим взглядом на мелькающие стволы берез.— Вспоминает ли он обо мне? Или парижские красавицы уже заставили его забыть о той безумной ночи в моих покоях?»

Тоска резанула по сердцу с такой силой, что я прикрыла глаза, тяжело выдохнув.

Внезапно я осознала, что вокруг стоит оглушительная, звенящая тишина.

Я резко распахнула глаза и выпрямилась в своем пыточном седле, судорожно вцепившись свободной рукой в луку.

Где лай гончих? Где пронзительные звуки охотничьих рожков? Где конский топот и веселые голоса свиты, которые еще десять минут назад оглушали меня со всех сторон?

Исчезли. Всё поглотил густой, первобытный весенний лес.

Моя кобыла, воспользовавшись тем, что всадница витала в облаках, давно свернула с просеки и теперь неспешно брела сквозь густые заросли папоротника и высокого кустарника, изредка останавливаясь, чтобы пожевать траву.

— Но! Пошла! — дрогнувшим голосом скомандовала я, дернув поводья.

Лошадь недовольно фыркнула, но послушно сделала несколько шагов вперед и остановилась.

Я огляделась по сторонам, и липкий, холодный страх ледяными мурашками побежал вдоль позвоночника. Мы находились в самой чаще. Огромные, вековые ели и сосны смыкались над головой плотным шатром, не пропуская солнечный свет. Внизу царил полумрак, разбавленный лишь пятнами,пробитыми в листве лучиками солнца.

Ни дорожек. Ни тропинок. Ни даже едва заметного следа от копыт или сапог егерей.

— Твою мать... — прошептала я по-русски, совершенно не заботясь об этикете фрейлины.

Паника, настоящая, животная, начала подниматься от живота к горлу. Это был не благоустроенный парк Зимнего дворца. Это был дикий лес восемнадцатого века. Лес, в котором водились медведи, рыси, стаи голодных волков. Лес, в котором промышляли беглые каторжники и разбойники, для которых одинокая аристократка в золотом позументе и на дорогой лошади была равносильна сундуку с сокровищами.

Я попыталась развернуть кобылу, чтобы пойти по собственным следам. Но опавшая листва скрывала всё. В какую сторону мы свернули с просеки? Направо? Налево? Деревья вокруг казались абсолютно одинаковыми — серые, замшелые стволы, преграждающие путь.

— Эй! — крикнула я, сложив ладонь рупором. — Есть кто-нибудь?!

Мой голос прозвучал жалко и глухо, мгновенно утонув во влажном лесном воздухе. Ответом мне было лишь карканье ворона где-то высоко в ветвях. Птичий крик прозвучал зловеще, как насмешка над моей беспомощностью.

«Дыши, Алиса. Просто дыши. Ты не можешь запаниковать. Если ты начнешь метаться, лошадь тоже испугается»,— приказывала я себе, хотя руки, сжимающие поводья, дрожали так, что звенела кожаная сбруя.

Я тронула лошадь пяткой левой ноги — единственной, которая была свободна. Кобыла сделала несколько шагов, хрустя сухими ветками под копытами, и вдруг резко остановилась, прядая ушами.

В кустах справа от нас раздался отчетливый шорох.

Это был не ветер. Это был тяжелый, размеренный хруст, с которым кто-то крупный пробирался сквозь валежник.

Лошадь всрапнула, тревожно заржала и начала пятиться назад. Моя правая нога, зацепленная за луку, болезненно вывернулась. Я инстинктивно вцепилась в гриву животного, теряя и без того хрупкое равновесие. Если она сейчас понесет или встанет на дыбы — я не удержусь. Я упаду прямо под копыта или на эти торчащие коряги.

— Тише, девочка, тише... — зашептала я, гладя дрожащую шею кобылы.

Шорох приближался. В просвете между пожелтевшими кустами лещины мелькнула огромная темная тень. Сердце в груди забилось с такой скоростью, что мне стало больно дышать. Охотничьего кинжала у меня не было — я же фрейлина, мне полагалось лишь красиво улыбаться.