Офицер щелкнул каблуками и слегка поклонился, но в этом поклоне не было ни капли почтения.

— Его Светлость, князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический, приказал доставить вас в свою резиденцию. Немедленно.

Я перевела дух. Кровь с шумом прилила к лицу.

— Мне нужно переодеться... — начала было я, машинально оглядывая свое скромное платье.

— Его Светлость сказал — немедленно, — жестко оборвал офицер, делая шаг в комнату. — Карета ждет. Прошу следовать за мной, Ваше Сиятельство. Светлейший не любит ждать.

Я бросила последний взгляд на догорающий камин, набросила на плечи соболиную шубку — первую попавшуюся теплую вещь, которая оказалась подарком Голицына, — и, высоко подняв голову, шагнула навстречу неизвестности.

Я ехала к самому могущественному и опасному человеку Империи. И в этой встрече решится всё.

Глава 19. Логово циклопа и сделка с дьяволом

Карета неслась по заснеженным улицам Петербурга, подпрыгивая на ухабах так, что я едва удерживалась на скользком кожаном сиденье. Соболиная накидка — проклятый дар Голицына — грела плечи, но внутри меня всё сковало льдом. Я ехала к человеку, который по щелчку пальцев возводил города и уничтожал армии. По сравнению с ним даже Ледяной граф Куракин был лишь искусным придворным игроком. Светлейший князь Потёмкин-Таврический был самой стихией.

Мы резко затормозили перед огромным, ярко освещенным особняком. Дверца распахнулась, и гусарский офицер, не произнеся ни слова, подал мне руку.

Внутри резиденция Светлейшего поражала воображение. Это был не строгий, выверенный порядок Зимнего дворца. Здесь царил роскошный, первобытный хаос. Вдоль широкой мраморной лестницы стояли гвардейцы Преображенского полка. Мимо меня сновали курьеры с депешами, богато одетые купцы, какие-то восточные люди в тюрбанах. В воздухе пахло дорогим табаком, крепким кофе, апельсинами и... порохом.

Офицер провел меня сквозь анфиладу комнат, полных просителей. Сановные вельможи в расшитых золотом камзолах провожали меня изумленными, жадными взглядами. Еще бы! Молодая, невероятно красивая фрейлина Императрицы в скромном сером платье, но в царских соболях, без доклада идет в личные покои Светлейшего.

Наконец, мы остановились перед массивными дверями. Офицер кивнул двум рослым гренадерам, те бесшумно распахнули створки.

— Княжна Одоевская, Ваша Светлость, — зычно объявил мой провожатый и вытолкнул меня в комнату, плотно закрыв за собой двери.

Я сделала несколько шагов и замерла, судорожно сжимая набалдашник своей трости.

Кабинет был огромным и душным. Повсюду громоздились стопки бумаг, свернутые карты, открытые сундуки, из которых небрежно свисали драгоценные ткани и золотая посуда. А в центре, за необъятным столом, заваленным объедками пирогов, чернильницами и какими-то чертежами, сидел он.

Григорий Александрович Потёмкин.

Он не был одет в парадный мундир или шелковый камзол. На нем был накинут невероятно дорогой, расшитый драгоценными камнями персидский халат, из-под которого виднелась простая, расстегнутая на груди рубаха. Волосы его были всклокочены, не зная пудры. Он был огромен — широкоплечий, грузный, излучающий такую звериную мощь, что воздух вокруг него казался наэлектризованным.

Но самым страшным было его лицо. Единственный зрячий глаз смотрел на меня с такой пронзительной, уничтожающей силой, что мне захотелось вжаться в стену. В этом взгляде был гений, безумие и абсолютная, безграничная власть.

Он не поднялся при моем появлении. Он даже не перестал жевать кусок кулебяки, который держал в руке.

— Дерзкая, — голос Потёмкина был низким, рокочущим, как отдаленный гром. Он отбросил недоеденный пирог на серебряное блюдо и вытер жирные пальцы прямо о край персидского халата. — Писать мне такие письма, девка… За это можно и в Тайной канцелярии оказаться. На дыбе.

Мои колени дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Я — московский дизайнер, я защищала проекты перед бандитами в малиновых пиджаках, ставших уважаемыми бизнесменами. Этот человек был из той же породы — он не уважал слабость.

— На дыбу всегда успеется, Ваша Светлость, — мой голос прозвучал удивительно чисто и ровно. Я не стала делать придворный реверанс — он был бы здесь нелеп. Я просто смотрела ему прямо в глаз. — Но мертвые фрейлины не приносят пользы. А живые и умные — могут.

Потёмкин хмыкнул. Он тяжело поднялся из-за стола, оказавшись невероятно высоким, и медленно, вразвалочку, подошел ко мне. От него пахло потом, властью и острым умом. Он обошел меня по кругу, разглядывая так, как покупатель разглядывает редкую кобылу.

— Умная, значит? — он остановился прямо передо мной, нависая, как гора. — Изумрудное платье без рюшей… Вызов Государыне в Тронном зале… А теперь вот — явилась ко мне. Слышал я о твоем воскрешении, Одоевская. И о том, как Сашка Куракин вокруг тебя петухом ходил, пока Матушка его в снега не заслала.

При упоминании имени Александра у меня болезненно сжалось сердце, но я не отвела глаз.

— Я пришла говорить не о графе Куракине, Ваша Светлость. Я пришла говорить о князе Голицыне. И о моей свадьбе.

— А что Голицын? — Потёмкин лениво почесал широкую грудь сквозь распахнутую рубаху. — Богатейший человек. Заплатил твои долги. Матушка-Императрица заботится о тебе. Живи да радуйся, купайся в бриллиантах.

— Купаться в крови и страхе я не желаю! — слова вырвались быстрее, чем я успела себя остановить. Я шагнула к нему, нарушая все мыслимые границы субординации. — Он монстр, Ваша Светлость! Он пытает своих жен, он держит гаремы из рабынь, он старый садист! Я лучше в Неву брошусь, чем лягу с ним в постель!

Светлейший смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем мне это, девочка? — в его рокочущем голосе проскользнула смертельная усталость и цинизм человека, видевшего всё дерьмо этого мира. — Бабы плачут каждый день. Мужья их бьют, тиранят. Таков порядок. Из-за девичьих слез мне ссориться с Государыней, которая лично благословила этот союз? Из-за одной строптивой фрейлины мне ломать политическую игру?

Это был тот самый момент. Главный экзамен в моей новой, страшной жизни.

— Вы — враг Голицына, — чеканя каждое слово, произнесла я. В комнате повисла звенящая тишина. Я видела, как единственный глаз Потёмкина сузился. Я попала в цель. — Голицын — это старая аристократия. Это те самые консерваторы в Сенате, которые вставляют вам палки в колеса при каждом удобном случае. Они ненавидят ваши реформы. Они шепчутся по углам, что вы транжирите казну на свой Черноморский флот, пока они сидят на мешках с золотом. Голицын ссужает деньгами ваших политических противников. Он считает себя неприкасаемым!

Потёмкин молчал. Его лицо окаменело.

— Императрица отдала меня ему, чтобы показать свою власть над Куракиным, — продолжала я, идя ва-банк. — Но что, если Вы разрушите этот брак? Вы покажете всему Сенату, всей старой Москве, что деньги Голицына — ничто перед Вашим словом. Публичное унижение Семена Петровича нанесет сокрушительный удар по его репутации. Если Вы отнимете у него невесту, дарованную самой Государыней, — Вы докажете, что именно Вы здесь решаете судьбы, а не заплесневелые старики с их векселями!

Грудь Светлейшего тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так долго, что я перестала дышать. Корсет, казалось, сейчас сломает мне ребра. Если я просчиталась, если задела его гордость не с той стороны — я труп.

Внезапно громовой, оглушительный хохот сотряс стены кабинета.

Потёмкин смеялся так, что у него на глазах выступили слезы. Он хлопал себя по бедрам, запрокидывая голову.

— Ай да девка! — проревел он, отсмеявшись. — Ай да Куракин, губа не дура! Нашел себе под стать — волчицу в овечьей шкуре! Умыла Светлейшего! Разложила всё по полочкам, как заправский канцлер!

Он резко перестал смеяться. Огромная, тяжелая ладонь легла мне на плечо. В его хватке была такая сила, что я едва не осела на пол.