Наша встреча произошла в его секретном кабинете на исходе свадебной недели. Потёмкин, уставший, но торжествующий, сидел в кресле, попыхивая трубкой. Увидев меня, он не стал тратить время на пустые комплименты.

— Твои карточные полтины сотворили чудо, Одоевская, — басом пророкотал он, протягивая мне массивную кожаную папку, скрепленную тяжелыми печатями. — Мои люди в Бахчисарае закончили дело. Татарские мурзы оказались сговорчивыми, когда увидели русское золото. Забирай. Отныне ты — полновластная хозяйка.

Я дрожащими от усталости пальцами развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежали официальные документы, написанные витиеватой вязью на двух языках — ханские ярлыки и купчие крепости, подтвержденные подписью самого Потёмкина.

Я вглядывалась в названия географических точек, и мое сердце забилось в бешеном ритме.

Это были колоссальные, бескрайние территории на Южном берегу Крыма. Огромная, пустая береговая линия, раскинувшаяся от самой Ялты до Гурзуфа. Земля, зажатая в узких тисках между величественными, седыми Крымскими горами и лазурной, сверкающей гладью Черного моря.

Для людей восемнадцатого века эти угодья казались диким, бесполезным краем. Потёмкин смотрел на них как на стратегический плацдарм, татарские мурзы — как на бесплодные скалы, где могут пастись только козы, и откуда нужно скорее бежать, пока не пришла регулярная русская армия. Они думали, что обвели глупую русскую фрейлину вокруг пальца, выменяв пустыню на золото.

Но я-то была Алисой из двадцать первого века!

Я смотрела на эти пожелтевшие пергаменты и видела не дикие скалы и колючки. Я видела будущую русскую Ривьеру. Царские ливадийские дворцы, роскошные виллы, виноградники Массандры, знаменитый Артек у подножия Медведь-горы — Аю-Дага. Я держала в руках документы на самую дорогую, самую элитную землю будущих столетий. Стоимость этих «пустых территорий» в моем времени исчислялась бы миллиардами долларов.

— Ну что, шпионка, довольна? — Потёмкин выпустил густое облако дыма, внимательно следя за выражением моего лица. — Дичь, конечно, первозданная. Камни да солнце. Но море теплое, как парное молоко. Построить там себе лачугу — и можно до конца дней греть старые кости.

— Это прекрасно, Ваша Светлость, — тихо ответила я, бережно прижимая папку к груди. В моих глазах больше не было слез о предательстве Куракина. В них загорелся новый, холодный огонь. — Это больше, чем прекрасно. Вы дали мне свободу.

— Земля — это лучшая свобода, Анна, — серьезно произнес Потёмкин, поднимаясь с кресла. — Мужчины могут предавать, государи — ссылать в опалу, но земля всегда останется под твоими ногами. Береги эти бумаги. Настанет день, и этот дикий берег спасет тебя от любой бури.

Я поклонилась Светлейшему и вышла в коридор. Свадебный шум затихал, в залах дворца гасили свечи. Александр Куракин мог оставаться в Париже со своим бастардом и своей крепостной девкой, упиваясь бриллиантовым блеском Версаля. Он думал, что разбил мне сердце. Но он лишь освободил меня от иллюзий.

У меня был дом в Москве, пятьсот душ в Тамбове, шляхетский замок на Украине и целая личная империя на Южном берегу Крыма, надежно укрытая за горами и омываемая Черным морем. Я прочно стояла на ногах. И теперь, когда правила игры были приняты окончательно, я была готова встретить любого врага — будь то цесаревич Павел или сама судьба.

Глава 51. Водяной ад и стальная воля

Осень 1777 года принесла в Петербург не просто холодные дожди, а подлинный апокалипсис.

Всё началось в ночь с 20 на 21 сентября (или 10 сентября по старому, привычному для этого века стилю). Еще с вечера зарядил яростный, шквалистый ветер с залива, который гнал балтийскую волну наперерез течению Нвы. Я сидела в своих покоях, пытаясь читать при свете свечи, когда со стороны Петропавловской крепости раздался первый пушечный выстрел — страшный, глухой сигнал тревоги, предупреждающий город о наводнении. Но в этот раз стихия не дала людям времени на спасение. Наводнение началось внезапно, с такой сокрушительной, первобытной скоростью, что столица оказалась совершенно беззащитна.

Уровень воды в Неве стремительно рос каждую минуту, поднявшись в итоге на немыслимые, катастрофические 321 сантиметр выше ординара.

Вскоре весь Зимний дворец превратился в осажденную крепость посреди бескрайнего, бушующего грязного моря. Вода хлынула на дворцовые площади, затапливая подвалы, первые этажи и каретные сараи. Ветер выл так, словно сама природа решила стереть безумное творение Петра Великого с лица земли. Стекла в высоких окнах дрожали и жалобно звенели, готовые разбиться в дребезги под напором шторма.

Из-за чрезвычайного положения меня, как доверенное лицо, вызвали в личные покои Императрицы. Пробираясь по темным, погруженным в панику коридорам, где слуги лихорадочно спасали ценные бумаги и перетаскивали сундуки на верхние этажи, я чувствовала, как внутри меня разрастается липкий, первобытный ужас.

В малой гостиной Екатерина II лично наблюдала за происходящим бедствием. Огромные окна выходили прямо на Неву. Я опустилась на низкий пуфик неподалеку от ее кресла, чувствуя, как дрожат мои колени. Мой разум человека из двадцать первого века, привыкший к прогнозам погоды, дамбам и службам спасения, пасовал перед этим хаосом. Я была парализована страхом.

За окном, в неверном свете молний и редких факелов, разворачивался сущий ад.

— Посмотри туда, Аннушка, — тихо, но удивительно спокойно произнесла Екатерина, указывая рукой на стекло. — Река взбунтовалась, как непокорный подданный.

Я заставила себя взглянуть в окно и подавила крик, прижав ладонь к губам. Прямо на Дворцовой набережной, там, где еще вчера прогуливались нарядные кавалеры, теперь бушевали гигантские волны. Сила шторма была так велика, что из порта пригнало и выбросило на гранитные мостовые огромные трехмачтовые купеческие корабли. Их мачты зловеще качались на фоне черного неба, а корпуса с треском бились о каменные парапеты. Вода подошла к самому крыльцу Зимнего дворца, заливая парадные ступени.

Но самое страшное несла в себе сама вода. Потоки увлекли за собой обломки деревянных мостов, крыши рушащихся домов, мебель, домашний скот… и людей. Вспышка молнии выхватила из темноты страшную картину: мимо дворцовых стен, покачиваясь на волнах, плыли распухшие человеческие трупы. Стихия не щадила никого. Из темноты доносились далекие, разрывающие душу крики о помощи, но спасти тех, кто оказался в водяной ловушке, было невозможно.

Особенно сильно пострадали низинные районы — Коломна и Галерная гавань на Васильевском острове. Там деревянные дома бедняков рушились, как карточные домики, погребая под собой целые семьи. Глубина воды там была наибольшей, превращая жилые кварталы в братскую могилу.

Я сидела в страхе, сжавшись в комок, едва сдерживая слезы от этого зрелища. Мир восемнадцатого века, казавшийся мне до этого роскошным и изящным, вдруг обнажил свои безжалостные, хрупкие кости.

И посреди всего этого водяного безумия, страха и ужаса, Императрица Екатерина II оставалась истинным образцом смелости и невероятной твердости духа.

На ее лице не было ни тени паники. Ее осанка оставалась безупречно прямой, а руки, лежащие на подлокотниках кресла, не дрожали. Пока город тонул, она хладнокровно подошла к своему секретеру, обмакнула перо в чернильницу и принялась писать письмо своему европейскому корреспонденту, словно вела обычную светскую беседу.

— Вода подошла к самому крыльцу дворца, — вслух, размеренно диктовала она себе, и ее ровный голос странным образом успокаивал меня, заглушая вой бури. — А на набережной громоздились трехмачтовые купеческие корабли… Это печальное зрелище, Анна, но Империю не смыть одним наводнением. Мы выстоим.

Она повернулась ко мне, и в ее пронзительных синих глазах горел тот самый стальной, царственный огонь, который когда-то помог ей занять русский престол. Екатерина не боялась стихии. Она принимала вызов судьбы с гордо поднятой головой.