— Ты слышала, Аннет? — Амалия пригубила ледяной оршад из хрустального бокала. — Парижский бунтарь Фальконе окончательно покинул Россию. Сбежал, не дождавшись даже отливки своего монумента!

Я кивнула, лениво глядя на играющие струи фонтанов. Эта новость была у всех на устах. Французский скульптор Этьен Морис Фальконе к этому периоду полностью закончил огромную гипсовую модель знаменитого монумента Петру I, который в моем двадцать первом веке все будут знать как «Медный всадник». Но характер у мастера был не сахар: он вдрызг разошелся во взглядах с заказчиками, особенно со старым занудой Бецким, устал от бесконечных придирок и, хлопнув дверью, уехал из Петербурга.

— Жаль его, — вздохнула Амалия. — Но говорят, голову самого Петра он так и не смог вылепить. Сколько раз ни переделывал, Государыне всё не нравилось.

— Зато его ученица, Мари-Анн Колло, оказалась гением, — отозвалась я, вспоминая уроки истории. — Ее вариант головы императора Екатерина утвердила с первого раза. Девчонка утерла нос своему учителю.

— Женщины всегда тоньше чувствуют величие, — усмехнулась подруга.

Вторым важным событием, которое живо обсуждали в Петергофе, стало обустройство личной жизни цесаревича Павла и Марии Федоровны после рождения их первенца, маленького Александра. Государыня, пребывая в неописуемом восторге от появления внука, решила сделать снохе и сыну поистине царский подарок.

В Павловске, тихом и живописном пригороде недалеко от Петербурга, был спешно возведен небольшой деревянный дворец, получивший изящное название Мариенталь — «Долина Марии». Екатерина подарила его молодой чете, чтобы они могли хоть ненадолго укрыться от строгого гатчинского устава.

Мария Федоровна прислала мне из Мариенталя восторженное письмо. Она души не чаяла в этом скромном деревянном уютном гнездышке, где пахло свежей сосной, а не ружейным порохом. Для нее это была личная победа, а для меня — еще один повод порадоваться, что мой «щит» в лице великой княгини обустраивает собственную крепость. Павел, правда, умудрился и там разбить крошечный плац, но деревянные стены Мариенталя всё же смягчали его буйный нрав.

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом во время службы, и на мгновение между ними воцарился хрупкий, почти нереальный мир, скрепленный рождением маленького Александра.

Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.

Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.

Глава 61. Сентябрьские рожки и лесные тайны

Сентябрь ворвался в окрестности Петербурга резким, бодрящим холодом, сметя остатки летней летаргии. Императорский двор, скинув тяжелые парчовые наряды, переоделся в элегантные бархатные амазонки и высокие сапоги. Наступила пора осенней охоты — любимой забавы аристократии, где под лай гончих и звуки медных рожков плелись самые изощренные интриги.

Мы выехали в леса под Царским Селом. Утро выдалось звонким, прозрачным, с легкой изморозью на пожелтевшей траве. Я сидела в седле, лениво перебирая поводья своей гнедой кобылы, и наблюдала за суетой. Свора собак рвалась с поводок, адъютанты гарцевали перед дамами, а дворцовая челядь суетливо проверяла подпруги и ружья.

Именно тогда, скользнув взглядом по толпе одетых в зеленые кафтаны псарей и егерей, я вдруг замерла.

Среди суетящихся слуг стоял он. Егерь Митрофан.

Он ничуть не изменился с прошлого года. Тот же разворот широких, литых плеч, грубые, обветренные черты лица, жесткая щетина и этот абсолютно невозможный для простолюдина взгляд — цепкий, тяжелый, по-звериному прямой. Он не кланялся подобострастно проезжающим мимо вельможам. Он стоял, небрежно опираясь на длинное копье, и смотрел прямо на меня.

В его темных глазах на мгновение вспыхнуло опасное, горячее узнавание.

Мое сердце предательски екнуло, но лицо осталось бесстрастной, идеальной маской. Я, княжна Одоевская, доверенное лицо Императрицы и владелица крымских угодий, высокомерно вскинула подбородок и мазнула по нему равнодушным взглядом, словно он был пустым местом, грязным пятном на фоне осеннего леса. Митрофан едва заметно усмехнулся, опустил глаза и растворился в толпе егерей.

— Аннет, на кого ты так смотришь? — голос Амалии вырвал меня из оцепенения.

Подруга подъехала ко мне на белоснежной лошади. На ней была роскошная темно-синяя амазонка, идеально подчеркивающая талию, и маленькая треуголка с кокетливым пером.

— Ни на кого, дорогая, — я грациозно поправила перчатки. — Просто проверяю, хорошо ли эти бездельники затянули подпруги.

Когда основная кавалькада во главе со Светлейшим князем Потёмкиным с гиканьем и лаем умчалась в чащу за поднятым оленем, мы с Амалией благоразумно отстали. Наш эскорт держался на почтительном расстоянии, позволяя нам ехать шагом по широкой, усыпанной золотыми листьями просеке и наслаждаться тишиной.

— Знаешь, — нарушила я молчание, лукаво покосившись на подругу, — а ведь я только что видела призрака из своего прошлого.

Амалия мгновенно оживилась. Ее глаза, жадные до любых сплетен, загорелись.

— Призрака? Только не говори мне, что твой Ледяной граф тайно вернулся из Парижа!

— Бери ниже, Амалия. Гораздо ниже, — я тихо рассмеялась. — Видела вон того здоровенного егеря с темными волосами и наглым взглядом? Его зовут Митрофан.

Амалия удивленно захлопала накрашенными ресницами. — Егерь? Аннет, при чем тут какой-то мужик в зеленом кафтане?

— При том, моя милая графиня, что прошлой осенью, на такой же охоте, я обязана ему… весьма сильными впечатлениями, — я чуть наклонилась к ней, переходя на заговорщицкий шепот. — Помнишь день, когда я якобы заблудилась и отстала от свиты?

— Конечно, помню! Мы тогда места себе не находили, думали, тебя волки съели.

— Моя лошадь тогда понесла. Я оказалась в самой чаще, ветка сбила с меня шляпу, волосы растрепались, я едва держалась в седле. И тут из кустов выскочил он. Митрофан. Он перехватил узду голыми руками, осадил обезумевшую лошадь так, что она на дыбы встала. А потом…

Я сделала театральную паузу. Амалия подалась вперед, едва не вывалившись из седла.

— Что «потом», Аннет?! Не томи!

— Потом он снял меня с седла. Но он смотрел на меня не как на фрейлину Ее Величества, Амалия. В этом лесу, вдали от дворца, эти сословные границы исчезают. Он смотрел на меня, как голодный волк на добычу. В нем была такая дикая, первобытная мужская сила, какой не найдешь ни в одном из наших напудренных кавалеров. Мы стояли вплотную. Я чувствовала запах хвои, кожи и пота, исходивший от него. И знаешь, что он сделал? Он не стал кланяться. Он прижал меня спиной к дереву и поцеловал.

Амалия ахнула, прикрыв рот ладонью в перчатке. —Mon Dieu!Крепостной егерь?! Поцеловал княжну?!

— Грубо, жадно и так, что у меня искры из глаз посыпались, — с легкой, порочной улыбкой призналась я, вспоминая ту короткую вспышку адреналина. — И самое ужасное, Амалия… я не закричала. Я позволила ему это. На одну, бесконечно долгую минуту я забыла обо всем на свете. А когда вдали послышался лай собак, он просто отстранился, посадил меня в седло, хлестнул лошадь и исчез в кустах, как леший.