Старая графиня с упоением вспоминала свою бурную молодость, прошедшую при дворе императрицы Елизаветы Петровны.

— Ах, Аннушка, дорогая моя, — пригубливая вино и хитро щурясь, говорила графиня Строганова. — Нынешний двор при Екатерине Алексеевне — это сплошная политика, философия, сухие немецкие расчеты да энциклопедии. Все только и думают о Вольтере да о новых законах. Скука! А при нашей Елизавете… при Веселой царице мы думали только о любви, нарядах и балах! Мы меняли по три платья за вечер, танцевали до упаду, а кавалеры стрелялись под нашими окнами из-за одного павшего взгляда. Я ведь тоже была фрейлиной двора, и уж поверь старой грешнице, мы знали толк в настоящих безумствах!

Слушая ее вкрадчивые, полные пикантных подробностей рассказы о тайных рандеву, шелках и безудержной роскоши минувшей эпохи, я впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Графиня окружила дочь такой заботой и материнским теплом, что черная депрессия Амалии начала медленно отступать. Токсикоз утих, на щеках подруги снова заиграл здоровый румянец, и я поняла, что моя миссия здесь окончена. Оставив Амалию на надежное попечение маменьки, я выехала обратно в Петербург.

Столица встретила меня колючим декабрьским ветром и новой, совершенно неожиданной бурей в сердце.

На одном из первых же закрытых приемов в Зимнем дворце я буквально застыла на месте, едва переступив порог залы. Из толпы гвардейцев мне навстречу выступил мужчина, при виде которого всё мое тело сладко и болезненно заныло, откликаясь на предательскую память прошлых ласк.

Николай Строганов.

Он разительно изменился с нашей последней встречи в Кузьминках. Больше не было того легкомысленного, щеголеватого парижского повесы и игрока. Передо мной стоял суровый, возмужавший военный в великолепном, расшитом золотом мундире полковника драгунского полка. В его плечах появилась тяжелая, уверенная стать, а для пущей солидности Николай отрастил густые усы. Они делали его лицо невероятно мужественным, хищным и властным. Но главным оставались его глаза — изумрудные, пронзительные, в которых больше не было ленивой насмешки. Там горел опасный, голодный огонь.

Нам не нужны были слова. Один короткий, обжигающий взгляд — и все светские условности полетели к черту. Тем же вечером, запутав следы для императорских шпионов, я оказалась в огромном, погруженном в полумрак особняке Строгановых.

Это была ночь абсолютного, неистового безумия. Весть о парижском бастарде Александра Куракина сделала меня безжалостной, а долгая разлука превратила Николая в яростного зверя. Он впивался в мои губы, его новые усы кололи мою кожу, вызывая сладкую дрожь, а сильные руки полковника сжимали мое тело с такой силой, словно он пытался заживо выжечь во мне любые воспоминания о других мужчинах. Я отдавала ему всю свою злость, всю свою обиду на этот мир, царапая его спину и полностью растворяясь в его жестких, требовательных ласках. Память тела не лгала — Николай Строганов умел дарить такое наслаждение, перед которым меркли любые дворцовые интриги.

Но рассвет принес холодное и горькое протрезвление.

Наутро, когда тусклое зимнее солнце едва коснулось заиндевевших окон огромной спальни, Николай уже стоял у кровати. Он был полностью одет, застегивая серебряные пуговицы своего строгого драгунского мундира. На его лице лежала тень суровой, чисто военной решимости.

Он присел на край постели, бережно убирая растрепанную прядь с моего лба, и коснулся губами моих пальцев.

— Нам пора прощаться, Анна, — тихо, но твердо произнес он. — Мой отпуск окончен. Этим утром я уезжаю на юг, в Молдавию. Мой полк уже снялся с мест и переведен туда на зимние квартиры.

Я приподнялась на шелковых простынях, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.

— В Молдавию? Так далеко? — спросила я.

Николай посмотрел на меня своими изумрудными глазами, и в них промелькнула мрачная, стальная искра.

— На южных границах неспокойно, Анна. Султан не смирился с нашими успехами, а Потёмкин жаждет окончательно закрепить за Россией новые земли. Весной, едва вскроются реки, все ожидают большую, кровопролитную войну с турками. Мне предстоит вести моих драгун в бой. Обещай, что будешь осторожна здесь, в Петербурге, пока я буду там, под пулями.

Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.

Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.

Глава 54. Гатчинский плац и солдатская спешка

Особый курьер доставил послание из Гатчины глубокой ночью. Едва я развернула плотную бумагу, как в нос ударил едва уловимый аромат лаванды, смешанный со стойким запахом сырости. Письмо было написано торопливым, неровным почерком Марии Федоровны, а в нескольких местах чернила расплылись от настоящих, горьких слез. Великая княгиня слезно умоляла, заклинала меня бросить всё и немедленно приехать к нее в Гатчину — загородную резиденцию Павла, ставшую для нее настоящей ментальной тюрьмой.

Оставлять такое послание без внимания было опасно. На следующее же утро, улучив момент после доклада министров, я вошла в малый кабинет Государыни.

Екатерина II сидела за столом, просматривая донесения из южных губерний. Услышав о слезном призыве своей невестки, Императрица лишь брезгливо поморщилась, откладывая перо.

— Езжай, Аннушка, езжай, — вздохнула Государыня, и в ее синих глазах мелькнуло раздражение. — Мой сын совсем запер бедную девочку в этих своих гатчинских казармах. Изнуряет ее своими прусскими порядками. Побудь с ней, приведи в чувство. Мне нужен здоровый, крепкий внук, а не чахлое дитя, выношенное в постоянном страхе.

Получив высочайшее разрешение, я не стала терять ни минуты. Уже через час моя тяжелая дорожная карета катила по заснеженному тракту, унося меня прочь от блестящего Петербурга в суровое, военизированное королевство цесаревича.

Гатчинский замок встретил меня суровым, серым величием и пронизывающим, ледяным ветром. Здесь не было и следа праздничной роскоши Царского Села или Петергофа. Всё вокруг дышало сухой, бездушной военной дисциплиной Фридриха Великого.

Едва экипаж въехал на огромный, вымощенный камнем плац перед дворцом, как до моих ушей донеслись зычные, яростные крики. Я выглянула в окно кареты и невольно сжалась от отвращения.

На замерзшем плацу шла жестокая, изматывающая муштра. Десятки солдат и офицеров, затянутые в удушливые, тесные мундиры прусского кроя, застыли в неестественных позах, боясь даже вздохнуть. Посреди этого строя метался сам цесаревич Павел Петрович. Низенький, курносый, в треуголке, надвинутой на самые брови, он выглядел абсолютно безумным.

При малейшей ошибке солдата или неверном повороте головы офицера Павел буквально взрывался. С его губ слетал оглушительный, грязный матерный ор, совершенно не подобающий наследнику великого престола. Он подбегал к провинившимся и со всей силы колотил их тяжелой деревянной тростью по плечам, спине и холеным лицам. Офицеры стояли навытяжку, не смея закрыться от ударов, пока по их щекам струилась кровь, а Павел продолжал неистово вращать водянистыми глазами, брызгая слюной от ярости.

Я поспешно отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек однажды станет самодержцем всероссийским, и власть в руках столь неуравновешенного тирана пугала меня, Алису из двадцать первого века, сильнее любых дворцовых заговоров.

В личных покоях великой княгини царила совсем другая атмосфера — удушливая атмосфера одиночества и страха. Навстречу мне быстрыми, тяжелыми шагами вышла Мария Федоровна. Под ее просторным утренним капотом уже отчетливо угадывался округлившийся, заметно выросший живот. Будущая императрица была беременна.