Я толкнула тяжелые дубовые двери своих покоев, мечтая лишь об одном: сорвать с себя этот удушающий персиковый шелк, расшнуровать проклятый корсет, упасть на кровать и завыть от бессилия. Но моим планам не суждено было сбыться.

Едва переступив порог малой гостиной, я замерла. В комнате царило напряженное, неестественное молчание. Мои горничные, Прасковья и Дарья, жались в дальнем углу, бледные как полотно, не смея даже поднять глаз.

А в центре комнаты, по-хозяйски расположившись в моем любимом кресле у камина, сидел он.

Князь Семен Петрович Голицын. Мой новоиспеченный жених.

Вблизи он выглядел еще более пугающе, чем издали в Тронном зале. Иссушенное временем лицо, покрытое глубокими рытвинами морщин и густым слоем белил, напоминало посмертную маску. Седой, обильно напудренный парик слегка покосился, открывая старческую пигментацию на висках. Его узловатые, покрытые синими венами пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, покоились на золотом набалдашнике трости. От него исходил тяжелый, затхлый запах камфоры, смешанный с мускусом и сладковатым ароматом увядания.

Позади кресла, вытянувшись по струнке, застыли четверо рослых лакеев в богатых изумрудных ливреях с золотым шитьем — гербовых цветах Голицыных. В руках они держали массивные бархатные коробки и сундуки.

— А вот и моя прекрасная невеста, — проскрипел князь, попытавшись приподняться при моем появлении. Это движение далось ему с трудом, и он снова тяжело осел на подушки, удовлетворенно кивнув. — Простите старику эту вольность, Анна Александровна. Подагра мучает немилосердно. Но я не мог дожидаться завтрашнего дня, чтобы выразить вам свое… восхищение.

Его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля, слова сочились приторным, фальшивым елеем. Я медленно закрыла за собой дверь и, опираясь на свою трость, прошла в центр комнаты. Спину я держала так прямо, словно проглотила стальной арматурный прут.

— Князь, — я присела в безупречно холодном реверансе. — Ваш визит — большая честь. Но, признаться, я утомлена после аудиенции и не ждала гостей.

— Гостей? — Голицын издал сухой, лающий смешок. — О, моя дорогая, я больше не гость. Я ваш будущий супруг. Ваша опора. Ваша каменная стена. Матушка-Императрица сделала мне поистине бесценный подарок, отдав вас мне на попечение. Вы так хрупки после своей лихорадки. Вы нуждаетесь в заботе, в тишине и… в роскоши, достойной вашей красоты.

Он сделал небрежный, почти неуловимый жест узловатым пальцем, и лакеи шагнули вперед, как по команде.

Первый лакей открыл широкий плоский короб, обитый изнутри алым шелком. Внутри покоилась шуба. Нет, это была не просто шуба. Это было произведение искусства, целое состояние, воплощенное в мехе. Темный, густой, невероятно блестящий баргузинский соболь. Мех струился и переливался в свете камина, маня к себе, обещая невероятное тепло. В моем времени за такую вещь можно было бы купить элитную квартиру в центре Москвы.

— Зимы в Петербурге суровы, Аннушка, — проскрипел князь. — А моя жена не должна знать холода. Я велел отобрать лучшие шкурки.

Второй лакей шагнул вперед и с щелчком распахнул квадратную бархатную шкатулку. На черной атласной подушечке лежало колье. Оно было настолько массивным и ослепительным, что я невольно зажмурилась. Огромные, чистейшей воды сапфиры размером с перепелиное яйцо, оправленные в платину и окруженные россыпью бриллиантов. Камни были такого глубокого, гипнотического синего цвета, что казались вырезанными из самого сердца ночного океана. К колье прилагались не менее тяжелые серьги и браслет.

Третий лакей открыл ларец из красного дерева, доверху наполненный длинными нитями отборного, идеально круглого морского жемчуга, отливающего нежным, сливочным светом. Четвертый держал поднос с золотыми гребнями, усыпанными рубинами и изумрудами.

Богатство, разложенное передо мной, подавляло. Это была не просто щедрость влюбленного кавалера. Это была демонстрация абсолютной, подавляющей финансовой мощи. Он покупал меня. Оценивал, как породистую лошадь, и тут же выкладывал плату, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому принадлежит этот живой товар.

— Вы ослепительны, князь, — тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. — Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.

Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.

Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.

В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.

— Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, — Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. — Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.

Это была угроза. Открытая, циничная угроза, спрятанная за светским тоном. Он прекрасно знал о моей репутации, о дерзком платье, о танце с Куракиным. И он давал понять, что в его доме все мои московские амбиции и современные вольности будут выжжены каленым железом.

Холод сковал мой позвоночник, но в то же время где-то глубоко внутри начала подниматься темная, обжигающая ярость. В своей прошлой жизни я терпела самодуров-начальников, терпела хамов-клиентов, пока не открыла собственное дело. Но я никогда, ни за какие бриллианты мира не позволяла относиться к себе как к бесправной вещи.

Я медленно подошла к столику, где лежал футляр с сапфирами. Вынула колье, чувствуя тяжесть холодных камней на своих пальцах. Они были прекрасны. Холодные, мертвые камни.

— Вы весьма проницательны, Семен Петрович, — я подняла на него глаза, и теперь мой взгляд был таким же ледяным, как его. Я отбросила кротость. — Порядок — это важно. Но боюсь, болезнь действительно наложила на меня свой отпечаток. Моя кротость осталась где-то там, за гранью лихорадки. Я ценю вашу откровенность. И ваши подарки.

Я с небрежным стуком бросила бесценное колье обратно в бархатную коробку. Лакеи дружно вздрогнули, а лицо Голицына на секунду исказила гримаса злобы, сквозь которую проступил настоящий хищник.

— Отдыхайте, Анна Александровна, — процедил князь, с невероятным усилием поднимаясь с кресла. Лакеи тут же бросились ему на помощь, поддерживая под локти. — Готовьтесь к свадьбе. Матушка-Императрица желает, чтобы венчание состоялось через месяц. Я пришлю своих портних, чтобы они сняли с вас мерки для подвенечного платья. Моя жена не будет носить эти… вызывающие наряды без кружев.

— Месяц — это долгий срок, князь, — я склонила голову, сжимая набалдашник своей трости так, что побелели костяшки пальцев. — В Петербурге погода меняется стремительно. Как и человеческие судьбы.

Голицын ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом втянул воздух через нос, окинул меня последним, оценивающим и злым взглядом, и, тяжело ступая, покинул мои покои. Его слуги безмолвными тенями последовали за ним, оставив на столах россыпи драгоценностей и роскошный мех.

Дверь захлопнулась.

Тишина обрушилась на комнату тяжелым камнем. Прасковья, наконец отмернув, с благоговением подошла к открытым сундукам.

— Матерь Божья, барышня… Сапфиры-то какие… А соболь! Вы будете самой богатой дамой при дворе! Ни у кого таких камней нет!