Я была для него не женой. Не союзником. Даже не обузой. Я была формальностью. Бумажкой в архиве, необходимой галочкой в отчёте короне. Живым существом, которому по минимуму выделили кров и паёк, как сезонному работнику. Меньше, чем работнику — работнику дали бы хоть нормальное мыло. Мне же было достаточно того, что не умерла с голоду и холода. Всё остальное — «излишества», недостойные купленной жены.

Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала. Чувствовала только эту тихую, справедливую ярость. Она не металась, не искала выхода в крике. Она кристаллизовалась, холодная и твёрдая, как алмаз, в самой глубине сознания. Это была ярость Елены Соболевой, которую поставили не в кабинет, а в чулан, и сказали «работай отсюда». Ярость профессионала, чей экспертный уровень проигнорировали. Ярость человека, чьё базовое достоинство растоптали.

— Герцогиня? — осторожный, безэмоциональный голос Бертрана прозвучал из двери спальни. Он не вошёл, соблюдая границы.

Я медленно, очень медленно разжала руки. Вдохнула. Воздух здесь пах… цивилизацией. Я выдохнула вместе с последними колебаниями. Голос, когда я заговорила, прозвучал непривычно тихо, но каждое слово было отчеканено из стали.

— Господин Фосс.

— Герцогиня.

— Мои вещи. Из покоев в западном крыле. Они будут перенесены сюда. В смежные с этими апартаменты комнаты. Сегодня же. До наступления темноты.

Он не дрогнул. Лишь едва, на миллиметр, приподнял левую бровь. Это была целая тирада сомнения.

— Смежные покои… они, действительно, исторически предназначены для герцогини. Однако многие годы не использовались. Их состояние может быть… неудовлетворительным. Может потребоваться время на подготовку. Его светлость, по возвращении…

— Они будут использоваться сейчас, — я перебила его, и в моём тоне не было места для обсуждения. Его сомнения, его апелляция к «его светлости» только раздули холодный огонь внутри меня в жаркое, неотвратимое пламя решимости. — Если я ношу титул герцогини, полученный по контракту, скреплённому печатью и подписями, то я буду проживать в покоях, этот титул предполагающих. Если его светлость с этим не согласен, он может лично сообщить мне о своём решении по возвращении. До той поры я действую в рамках своих договорных прав, логики и элементарного здравого смысла. Я не прошу, господин Фосс. Я распоряжаюсь. Приведите смежные покои в порядок и перенесите мои вещи. Немедленно.

Это не был каприз. Не была месть. Это был акт восстановления субординации. Не его ко мне — моей к самой себе. Я больше не просила милостыню в виде тёплого одеяла или мыла. Я заявляла о правах, прописанных в том самом документе, который он, Лоренц фон Адельберг, собственноручно подписал, покупая меня. Если я товар, то товар должен содержаться в условиях, соответствующих его категории. Если я герцогиня — у меня должен быть соответствующий герцогине быт.

Бертран смотрел на меня несколько секунд. Его лицо было маской, но в глубине глаз, этих старых, видавших виды глаз, я уловила не осуждение, не страх, а… переоценку. Он взвешивал не приказ, а того, кто его отдавал. И, видимо, находил достаточный вес.

— Как прикажете, герцогиня, — произнёс он, склонив голову ровно настолько, насколько это было необходимо. — Будет исполнено.

Он развернулся и вышел, его шаги бесшумно растворились в коридоре. Я осталась одна посреди этого храма забытого комфорта, слушая, как с тихим журчанием течёт в раковину вода — вода, которая была мне не положена. До этого момента.

Я подошла к крану и закрыла его. Драконья пасть захлопнулась, оставив в воздухе лишь лёгкий звон. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она была моей. Я отвоевала её. Не у него — у равнодушия, у привычки, у системы, которая считала меня никем.

Оглядевшись ещё раз, я твёрдым шагом вышла из ванной, из спальни, из приёмной. За моей спиной оставался не просто набор удобных комнат. Оставалось доказательство. Доказательство того, что всё, через что я прошла, не было необходимостью. Было выбором. Его выбором. И теперь я делала свой.

Оранжерея и луч света

Приказ о переезде был отдан. Бертран удалился исполнять его с каменным спокойствием, которое теперь раздражало меня меньше, чем собственная кипящая, бесполезная ярость. Обида, холодная и тяжёлая, как ржавая гиря, болталась где-то под рёбрами. Сидеть и ждать, пока мои жалкие пожитки перетащат из одной клетки в другую, я не могла. Мне нужно было движение. Дело. Любое, лишь бы не дать этой горькой волне накрыть меня с головой и утянуть в пучину саморазрушительных мыслей. Нужно было найти что-то, что принадлежало бы только мне, а не было частью его вотчины.

Инстинкт, а не план, привёл меня в южное крыло замка, в тупиковый коридор, где сквозняк гулял свободнее, а на стенах проступали смутные пятна от некогда висевших здесь гобеленов. И тут я увидела её — высокую, стрельчатую арку, заложенную грубой деревянной щитовиной. Но рядом, почти незаметная в тени, была ещё одна дверь, узкая и неприметная. Её железная ручка была холодна и покрыта рыжими подтёками ржавчины. Я нажала на неё плечом. Дерево, прогнившее по краям, с неохотой поддалось с тихим скрипом, и я шагнула внутрь.

Воздух ударил в лицо — не леденящей сыростью подвалов, а густой, спёртой теплотой, пахнущей прелой землёй, сухой гнилью и чем-то сладковато-горьким, как пыльца мёртвых цветов. Это была не просто комната. Это был застеклённый мир.

Оранжерея. Само слово казалось слишком пышным для этого места, но другого не было. Пространство было огромным, целое крыло, обращённое к югу. Его каркас — могучие рёбра из кованого чёрного металла, похожего на воронёную сталь, — поддерживал бесчисленные стеклянные панели. Многие из них были разбиты, зияя чёрными дырами на фоне свинцового неба, другие покрыты таким толстым слоем грязи и мха, что почти не пропускали свет. Сквозь эти грязные стёкла лился тусклый, рассеянный, зеленоватый полумрак.

Под ногами хрустели осколки стекла и сухие листья. Вдоль стен и посреди зала стояли гигантские кадки и керамические горшки, в которых, словной окаменевшие скелеты, торчали иссохшие, почерневшие стволы и ветви. Я подошла к одному такому «трупу» и легонько тронула ветку. Она рассыпалась в пальцах в труху с тихим, печальным шелестом. Здесь когда-то росли пальмы, лианы, диковинные кустарники с широкими листьями. Теперь это было царство смерти и забвения.

Но мой взгляд, привыкший видеть не катастрофу, а потенциал, скользил дальше. По стенам, меж рёбер каркаса, шли медные трубы, местами поросшие красивой зелёной патиной, местами — проржавевшие насквозь. Система полива. На потолке висели несколько колоссальных светильников — не простые шары, а сложные конструкции из хрусталя и бронзы, напоминавшие застывшие звёздные системы или соцветия гигантских механических цветов. Они были темны и безжизненны.

Сердце сжалось уже не от обиды, а от иного чувства — острой, пронзительной жалости. Не к себе. К этому месту. К той красоте и пользе, что здесь могли быть. Представила себе: здесь, в этом ледяном краю, за этими стёклами, мог звенеть ручей, пахнуть влажной землёй и зеленью, могли краснеть зимние томаты, колоситься пряные травы, цвести цикламены, чтобы хоть как-то скрасить бесконечную серость зимы. Это мог быть источник жизни, витаминов, просто радости для глаз. А вместо этого — склеп.

Я подошла к одной из медных труб, нашла вентиль, похожий на цветок. Попыталась его повернуть. Не сдвинулся ни на миллиметр, сросшись с трубой в единый ржавый монолит. Система полива мертва. Светильники мертвы. Но… я подняла голову. Каркас. Эти чёрные, мощные рёбра, уходящие ввысь. Они были целы. Не погнуты, не тронуты коррозией. Они ждали. Ждали годы, десятилетия. Как костяк великого зверя, ждущий, когда на него нарастет новая плоть.

От этой мысли стало одновременно безумно грустно и безумно… возбуждённо. Здесь была работа. Настоящая. Не борьба с людьми, а созидание. Восстановление.