Долго не могу заснуть, ломая голову над тем, что мне довелось узнать. В моем сознании почему-то всплывает вдруг рассказ Дейна о том, как они поступили с человеком, совершившим на Заре двойное убийство. Но мне ли осуждать их? Я вспоминаю евангельскую притчу, как имеющего соринку в глазу критикует имеющий в своём целое бревно, и горько усмехаюсь.

И тем не менее, разве не мог этот убийца покаяться и стать совсем другим человеком? Я вспоминаю рассказ епископа Марка о невероятном преображении хорошо знакомого мне Нора Сайрена. А потом думаю про напавшего на меня Мерка тен Соро. Если бы он остался жив, может, он тоже мог бы измениться? Или такие люди не меняются? Но Герни тен Заро?

Я обращаюсь к своим давним историческим изысканиям о гонениях на христиан на Старом Айрине. Что же, им не нужно было сопротивляться гонителям, отнимающим и губящим их детей?

Эта мысль вызывает во мне яростный протест. Как можно бездействовать, когда на твоих глазах уничтожают беззащитных? Это, пожалуй, едва ли не самый мерзкий и подлый грех, апофеоз трусости и бездушия, делающий возможным беспрепятственное усиление и торжество зла.

Но где же та грань, которую нельзя переходить в борьбе со злом?

Наутро я отправляюсь разыскивать Эю.

— Я хочу поговорить с твоим отцом!

Эя кивает в ответ и активирует свой инт на запястье, тану обычно носят их в виде браслета.

— Он освободится через полчаса! О чём ты хочешь с ним говорить?

— Я вряд ли смогу сейчас точно сказать. Может, он даже разозлится на меня, потому что я собираюсь задать ему много вопросов, и некоторые наверняка будут неприятными! Пойми, я хочу расставить все точки над и!

Эя лишь улыбается в ответ.

— Я, кажется, обещала рассказать, как мы докатились до такой жизни! — с этими словами она разводит руками, словно обнимая окружающее пространство.

Да, с Изгоями всё действительно оказывается очень непросто. Те, кто первыми решились покинуть терзаемую захватническими войнами Иттана Одану, осознавали ли они вообще, во что ввязываются? Не пожалели ли, высадившись среди мёртвых камней и льда, оказавшись в абсолютно смертоносных для всего живого условиях, вынужденные надеяться лишь на собственные силы, ресурсы, знания?

Первые переселенцы обосновались на самом большом астероиде, почти планете, где даже имелась атмосфера. Сначала им пришлось бороться только с природой. И в этой первой битве за выживание, где уцелели далеко не все, им пришлось на время забыть о своих разногласиях. Которые тотчас расцвели буйным цветом, едва Изгои создали хоть как-то обустроенные поселения с более-менее надёжными системами жизнеобеспечения.

Общины сотрясались конфликтами, порой раскалывались и гибли. Случалось, одни, более могущественные, подчиняли себе другие, но ещё чаще те присоединялись по собственной воле, потому что вместе легче выжить.

Ничто, казалось, не могло помешать столь типичному для человеческой истории доминированию сильнейших и самых агрессивных. С последующим формированием иерархических структур власти и в конечном итоге государства.

— Но этого не произошло по одной очень простой причине! — изрекает Эя. — Только особенные, абсолютно неординарные люди способны ради свободы покинуть биосферную планету, навсегда забыть о комфорте и обречь себя на тяжелейший каждодневный труд до конца жизни!

Среди наших предков почти не нашлось невежественных и равнодушных обывателей! Ведь именно с тупого молчаливого согласия таковых к власти приходят подлецы и негодяи и создают систему насилия и подавления, которую потом очень сложно, практически невозможно сломать. Потому что она коверкает людей с самого рождения, не позволяя им стать слишком здоровыми и умными, слишком сильными и самостоятельными, и начиняет их ложными знаниями о человеческом обществе и мире вообще!

Свободный и абсолютно бесцензурный информаторий Изгоев бурлил от возмущения. Какой смысл покинуть Одану, навсегда проститься с родной землёй, ежечасно рисковать жизнью и работать не покладая рук, если опять будет воспроизведён тот мрачный порочный круг, очередной цикл формирования, развития, деградации и неизбежной гибели ещё одного несправедливого общества, построенного на лжи, манипуляции и подавлении?

Это было время жарких дискуссий и ожесточённых споров, в которых мучительно рождался образ будущего. Главная линия раскола ясно и бесповоротно разделила людей по тому типу общественного устройства, который они отстаивали.

Первые считали, что всякий, кто хочет возвыситься над остальными — опасен для общества. Вся полнота власти, контроля и право на применение силы должны быть распределены между всеми гражданами.

Вторые, напротив, утверждали, что без жёстких властных структур всё утонет в бесплодных спорах и воцарится хаос. А за этим неизбежно последует проигрыш в конкурентной борьбе и поглощение более сильными соседями.

Увы, их борьба выплеснулась и за пределы информатория, несколько раз дело доходило до вооруженных столкновений. Кроме того, сторонники иерархии всё время пытались прогнуть под себя общины, прибегая и к убеждению, и к манипуляции и обману, а порой, и к силе.

— Единственное, что объединяло враждующие стороны, — продолжает Эя, — убеждение в том, что разыгравшаяся в Иттане трагедия не должна повториться. Пусть новое общество будет выстроено таким образом, чтобы формирование тоталитарной системы по образцу колоний общественных насекомых, с полной ликвидацией свободы воли, являлось абсолютно невозможным. И это удалось осуществить.

Почти все члены свободных общин уверены, что это случилось исключительно благодаря одному человеку. Риф Арну был инженером, дизайнером, художником, но остался в истории как великий мыслитель. Он полагал, что по-настоящему справедливое общество может быть построено только думающими и нравственными людьми, отвечающими за свои дела и слова.

Желая хоть отчасти способствовать этому, он носился с идеей выстроить информаторий таким образом, чтобы специальная программа анализировала всю информацию, относящуюся к каждому конкретному человеку — факты жизни, его собственные слова и мнения о нем других людей на предмет логичности и непротиворечивости.

Таким образом, если кто-то одним говорил одно, а другим другое, либо его слова в дискуссиях и личных переписках не состыковывались с позицией, отражённой в его аккаунте, это противоречие немедленно выявлялось и его аккаунт маркировался соответствующим образом.

Сначала Рифа не воспринимали всерьёз. Но, когда зашли в тупик, прислушались. Тем более в одной из общин уже попробовали это реализовать и даже усовершенствовать: там стали анализироваться не только данные из информатория, но также звуко- и видеозаписи, и все документы, касающиеся как профессиональной деятельности человека, так и его участия в управлении общиной или взаимодействии с другими общинами.

Поначалу не всё было гладко, но со временем систему получилось отладить, и она стала мгновенно и безошибочно выявлять лжецов и манипуляторов.

— Именно это и спасло нас! — заканчивает Эя. — Люди стали чувствовать себя в безопасности и могли доверять друг другу.

— Но ведь это жуткий тоталитаризм! — возмущённо произношу я. — Постоянная слежка за всеми, разве это нормально?

— Знаешь, как это дисциплинирует? С детства привыкаешь отвечать за свои слова! К тому же система абсолютно прозрачна! Любой может зайти в информаторий и посмотреть коды программы! У нас все разбираются в таких вещах!

И совершенно невозможно, чтобы какой-то человек или организация могли использовать полученную информацию в личных целях, скрывая от остальных! И, конечно же, никто никогда не вмешивается в частную жизнь людей, в их семью.

— Всё равно это выглядит не самым достойным образом! — не соглашаюсь я.

— Тэми, пойми, у нас не было другого выхода! Главное, мы всё-таки выжили, и сохранили свою свободу. Кстати, Риф Арну говорил, если мы избежим создания иерархических структур, привыкнем к самоуправлению и абсолютной честности, обязательно придёт время, когда всё это больше не понадобится.