С тринадцати лет все начинают работать наравне со взрослыми, по девять часов в день, и так три года. За это время определяются со своими склонностями и находят наставника, который станет координировать будущее профессиональное образование. Оно индивидуальное и очень разностороннее. Нас ведь мало, и узкие специалисты нам не подходят.

Следующие три-пять лет, в зависимости от выбранной специализации, учишься и половину дня работаешь, осваивая практическую сторону своего дела. Понятно, что сначала больше смотришь и немного помогаешь, потом начинаешь выполнять простые вещи, а к концу учёбы уже нормально овладеваешь профессией. Иногда молодёжь даже перебирается жить в другие поселения, если в своём нет возможности учиться тому, чему хочешь.

— А что у вас с занятиями искусством? — спрашивает Дейн. — Я видел довольно интересные картины!

— Рисование и всякое рукоделие входят в общее образование, это необходимо для нормального развития мозга и мышления! — отвечает Мэт. — Вот с музыкой сложнее. У нас в поселении просто нет преподавателей. Те, кому это особенно интересно, вынуждены учиться в других местах.

На следующий день ко мне подходит Эя и предлагает:

— Хочешь пройтись со мной там, где ты ещё не была?

— С удовольствием! — отвечаю я.

— Только оденься потеплее, там довольно холодно!

Мы выходим в длинный коридор, и я спрашиваю, живут ли в их общине киру.

— Я сама киру! — отвечает девушка. — Точнее, моя мать была киру. Я даже унаследовала её внешность!

— Ты очень красивая! — восхищаюсь я.

А Эя почему-то вдруг становится грустной.

— Ты чего? — недоумеваю я.

Всё нормально! — отмахивается она и ведёт меня дальше.

Какое-то время мы шагаем молча, потом она произносит:

— Мама погибла, когда мне было пятнадцать. По дороге в соседнее поселение их ровер скатился в расселину, там неожиданно обрушился склон. Такое может случиться даже с тем, кто всегда внимательный и осторожный. Пока нашли, пока добрались до заваленной машины… Они задохнулись или замёрзли. Не знаю, что хуже. Там ещё была моя младшая сестра. А у меня был рабочий день. Наверное, это моя судьба, терять тех, кого люблю.

Мы опять идём молча, и я прошу Творца утешить её. Наконец, Эя останавливается у широкой гермодвери, открывает её и заходит. Я следую за ней.

Там холодно и темно. Она включает небольшой фонарик и направляет луч света под ноги. Мы следуем по короткому коридору и минуем ещё одну дверь. Эя кладёт фонарик на стол, напоминающий пульт управления каким-то оборудованием или даже оружием.

— Ну вот, здесь нас никто не услышит!

— Не услышит? — переспрашиваю я.

— Ах да, ты ведь не знаешь, что у нас записывается абсолютно всё, и специальная программа анализирует слова и поведение каждого на предмет лжи! Если за кем-то такое обнаружится, производится расследование, и виновный в лучшем случае надолго, а то и навсегда, отстраняется от участия в любых советах и голосованиях.

Я просто оторопела.

Заметив выражение моего лица, Эя говорит:

— Но вы же с вашей телепатией вообще мысли читаете!

— Мы делаем это исключительно с согласия человека!

— Пойми, у нас нет другого выхода! Мы не можем допустить разложения наших общин! Мы просто не выживем, если начнутся конфликты, интриги, попытки создания иерархических структур с борьбой за власть. Нам не обойтись без выбраковки склонных к такому людей! И, кстати, вам абсолютно нечего опасаться, вы произвели на всех очень благоприятное впечатление! Вас даже к информаторию собираются допустить!

— Это, конечно, лестно, — довольно язвительно замечаю я, — но сам факт…

— Просто поставь себя на наше место! Что бы ты делала?

— Не знаю. А что вы подразумеваете под выбраковкой?

— Властолюбцев и прочих асоциалов выпускают на поверхность астероида в лёгком скафандре. Максимум полчаса, и всё.

— А если произойдёт ошибка? — ужасаюсь я.

— Это невозможно, у нас записывается абсолютно всё! Перед голосованием о выбраковке все всё тщательно изучают и взвешивают! И никто не имеет права воздержаться.

— А если это чей-то родственник?

— Ну и что! Это ничего не меняет! Раньше в поселениях было много гуманистов, они просто выгоняли провинившихся, снабжая их всем необходимым для выживания. И таким образом расплодили самых настоящих пиратов! Извини, Тэми, если хочешь, я расскажу тебе об этом потом со всеми подробностями, а сейчас у нас мало времени. Наше слишком долгое отсутствие будет выглядеть подозрительно.

Я хочу сказать тебе одну вещь. У меня есть ребенок. Дочь. И она тяжело больна. Ей уже год, а она не может ни двигаться, ни говорить. Только слегка сжимает пальцы на правой руке. Это единственный доступный для неё способ общения. Что касается интеллекта, никто не может толком оценить, насколько он сохранен.

Мы летали с ней в одно поселение, где есть довольно приличное медицинское оборудование, но даже там лишь развели руками. Это неизлечимо. В таких случаях у нас предусмотрена эвтаназия. Но я просто не могу на это пойти! Мия — единственное, что у меня осталось… от него.

Все осложняется ещё и тем, что мой отец — наш Согласующий, и должен быть абсолютно безукоризненным. А я бросаю на него тень своим нежеланием подчиниться установленному порядку. Разумом я понимаю, что её жизнь — лишь мучение, тем более тяжкое, если интеллект всё-таки сохранен, а её полная беспомощность рано или поздно приведёт к гибели.

Я осознаю, что у нас нет ни лишних ресурсов, ни времени у людей. У нас случаются аварии, выходит из строя оборудование, после одной мы две недели носили кислородные маски. А если вдруг нападение, или экстренная эвакуация? Тут может случиться всё, что угодно.

Она останавливается и вздыхает.

— Скажи, Тэми, как у вас поступают в таких ситуациях?

— Сейчас наши технологии позволяют полностью восстановить организм при любых болезнях или травмах, отвечаю я. — Но и до этого никто даже помыслить не мог о том, чтобы убивать больных! Наше мировоззрение, наша этика категорически запрещают эвтаназию. Ведь стоит только ступить на этот скользкий путь, как вместо напряжённого труда над преодолением тяжких недугов и страданий, вместо развития медицинских знаний и методов лечения заработает конвейер по уничтожению тех, кто претендует на наши ресурсы, время, комфорт.

— А что вы делали до появления высоких технологий?

— Просто жили с этим. И если у кого-то случалась такая беда, семья никогда не оставалась одна. Родственники, друзья, соседи, коллеги по очереди приходили и помогали заботиться о таком ребёнке.

— Что мне делать, Тэми? — взгляд Эи полон такой отчаянной мольбы, что мне становится не по себе.

— Я могу предложить тебе только одно — лететь с нами на Светлый Айрин! Твоя дочь ещё в таком возрасте, который позволяет надеяться на полное восстановление интеллекта и последующее нормальное развитие.

— А твои спутники, что они скажут?

— Узнав о твоей беде, они скажут то же, что и я!

— Пойдём отсюда скорее, и пока не обсуждай это ни с кем, хорошо?

— Подожди! Я хочу показать тебе, как можно общаться без слов!

Всё-таки Эя — очень толковая. С первого раза усваивает, как пользоваться мыслеобразами. Может, и телепатические способности со временем разовьёт. Надо будет ей как-нибудь упражнения для этого показать.

Вот только после нашего разговора голова у меня идёт кругом. Я направляюсь в оранжерею, и усаживаюсь на одну из расставленных в центральном проходе скамеек. Пытаюсь осмыслить услышанное, но так и не могу прийти хоть к какому-то чёткому умозаключению.

Несколько раз ко мне подходят и спрашивают, не нужна ли помощь, но мне не до общения, и я отвечаю им жестом, обозначающим у тану отрицание.

Я собираюсь было обсудить всё это с Дейном, но увидев его, тотчас передумываю, настолько измотанным и переутомлённым он выглядит. Не всё так просто с этими Изгоями.