Имперские тракты в этой части провинции находились в приличном состоянии. Не идеальные, но ровные: утрамбованная земля, каменная крошка на спусках, аккуратно выложенные насыпи в низинах. Вдоль дороги попадались указательные столбы с вырезанными расстояниями до ближайших уездов, сторожевые будки, иногда небольшие рынки у развилок, где крестьяне торговали водой, фруктами, лепешками и сушеным мясом. Олег почти не задерживался, лишь изредка покупал воду, не вступая в разговоры и не привлекая внимания.
Дважды за все время его останавливали на переправах, стражники проверяли дорожную грамоту, жетон военной школы, сверяли печати. Олегу нечего было скрывать, свое путешествие он оформил официально, получив все нужные разрешения.
На третий день пейзаж начал постепенно меняться. Равнинные участки редели, дорога стала чаще уходить вверх, воздух сделался прохладнее. По обочинам появились низкие кустарники и редкие хвойные деревья. К четвертому дню он уже шел в предгорьях Джуань, где ветер тянул с перевалов утренним и ночным холодом.
Здесь дорога была уже не такой оживленной. Реже встречались путники, почти исчезли караваны. Горы всегда навевали ощущение, будто мир вокруг чуть сжимается, становится более внимательным к каждому шагу. К вечеру пятого дня, когда солнце клонилось к закату и склоны окрашивались в тусклые охристые тона, он наконец увидел долину и прижавшуюся к ней деревню. Родную деревню Кана.
Ничего не изменилось и одновременно изменилось все. Те же поля, те же хижины. Только теперь он смотрел на это место другими глазами. Путь был пройден.
На нем были доспехи воина, потертые на краях, с явными следами долгого пути. На поясе висело оружие, не напоказ, а так, как носят те, кто к нему привык. Он шел спокойно, без спешки.
Крестьяне, оказавшиеся на пути, замечали его издалека. Разговоры смолкали, руки опускались, спины сгибались. Кто-то торопливо кланялся, кто-то падал на колени, уткнувшись лбом в землю. Никто не смотрел ему в глаза. Для них он был не человеком, а господином, воином Империи, существом иного порядка.
Олег видел знакомые лица. Старый Ми, уже совсем сгорбившийся, с теми же узловатыми пальцами. Женщина с шрамом на подбородке, когда-то таскавшая воду вместе с его матерью. Парень, чуть младше Линя, с тем же упрямым прищуром. Они не узнали Кана, даже не попытались.
Он отметил это без эмоций, за прошедшие годы он изменился слишком сильно, другая осанка, рост, телосложение, шрамы, даже взгляд. От Кана не осталось ничего, что можно было бы узнать сразу.
Тростниковая хижина родителей стояла на прежнем месте. Олег остановился на мгновение, затем вошел внутрь. Пусто.
Внутри пахло дымом, сухими травами и старым деревом. Все было расставлено почти так же, как он помнил: циновки у стены, низкий стол, глиняные горшки. Родители, очевидно, были в поле.
Он поставил оружие к стене, сел на циновку, скрестив ноги. Спешить было некуда.
Олег прикрыл глаза и позволил себе медленно выдохнуть. Внутри, из глубины сознания, поднялось тихое, приглушенное чувство, не боль и не тоска, скорее теплая тень ностальгии Кана. Здесь он родился, вырос, здесь были и редкие, но настоящие моменты спокойствия
Олег не позволил тоске по прошлом усилиться, не стал цепляться за нее. Он знал: это место уже прошлое, он вряд ли вернется сюда еще раз.
Олег выровнял дыхание и погрузился в медитацию…
К вечеру воздух в хижине стал прохладнее, с полей начали возвращаться люди. Олег вышел из медитации заранее, почувствовал приближение нужного момента. Снаружи послышались тяжелые шаги.
Мать вошла первой, с корзиной за спиной. Она уже собиралась поставить ее у стены, когда заметила чужака. Корзина чуть не выскользнула из рук. Женщина отшатнулась, глаза расширились, дыхание сбилось.
— К-кто ты… -голос дрогнул.
Олег поднял взгляд. Она всматривалась в его лицо долго, мучительно долго. Черты были знакомы и одновременно чужды. Слишком взрослый, слишком прямой взгляд. Корзина упала на пол.
— Кан?.. — выдохнула она, боясь произнести это имя вслух, затем бросилась обнимать вопреки привычке не делать этого. — Ты… ты как посмел⁈ Просто взять и уйти! Ничего не сказать! Мы с отцом… мы думали, что ты мертв! Что тебя забрали, убили, продали в рабство! Ты хоть понимаешь, что мы пережили⁈
Она говорила быстро, сбивчиво, то упрекая, то снова срываясь на плач. В ее голосе было все сразу — страх, злость, облегчение, боль. Олег не обнял ее в ответ. Когда поток слов иссяк, он сказал тихо, почти буднично:
— Сбежать было правильным решением.
Она замерла, отпрянула, глядя на него так, словно видела впервые.
— Чего⁉ -начала она, но он уже поднял руку.
На вытянутой ладони вспыхнул мягкий белый свет. Мать выпучила глаза, губы зашевелились, но слов не было. Она бормотала что-то несвязное о духах, о предках, о невозможном.
— Я открыл в себе магию и стал намного большим, чем простым Каном.
Свет погас.
— Значит… -она запнулась. — Значит, ты не вернулся навсегда? Не будешь снова… помогать нам? В поле?
Олег закрыл глаза. Медленно покачал головой.
— Мам, -это слово далось ему без усилия, но без тепла. — Я теперь служу Империи. Мой путь — стезя воина и практика. Не крестьянина.
В ее взгляде смешались гордость и потеря, надежда и понимание. Она мысленно начала понимать, что Олег пришел от лица Кана попрощаться.
Тут, прихрамывая, вошел отец с хмурым лицом с палкой в руке. Он окинул хижину взглядом, увидел Олега в доспехах, задержался на матери, стоящей с побелевшим лицом, и все понял слишком быстро. На мгновение в его глазах мелькнуло узнавание. А затем лицо исказилось.
— Ах ты мелкий выродок! — заорал он, не сдерживаясь.
Он замахнулся палкой, целясь в голову гостя. Олег перехватил удар с легкостью. Дерево хрустнуло под пальцами, в следующую секунду он уже держал отца Кана за шею, приподняв над землей. Ноги того беспомощно дернулись, палка выпала.
— Вижу, меня не все рады видеть, -спокойно сказал Олег.
Отец захрипел, лицо налилось кровью, но злость не ушла даже сейчас.
— Ты… хоть знаешь… Что нам пришлось вынести… когда ты сбежал с работ⁈
Он задыхался, но продолжал, выплевывая слова вместе с хрипом:
— Отец, вырастивший труса! Гнилое семя! Да мы почти стали отверженными! Только благодаря старосте нас не сослали в рабство… как соучастников побега!
Олег слушал без гнева и сожаления, затем разжал пальцы. Отец закашлялся, жадно хватая воздух, отполз к стене, глядя на него снизу вверх с ненавистью и страхом.
— Меня ваши больше проблемы не волнуют. Тот Кан мертв.
Он перевел взгляд на мать. Та молчала, прижимая руки к груди, будто удерживала что-то внутри.
— Прощайте.
Он поднялся, взял оружие и вышел, не оборачиваясь. Снаружи деревня жила своей жизнью, кто-то готовил ужин, кто-то ругался, где-то плакал ребенок. Никто не осмелился остановить рослую фигуру в броне и с оружием. Этим визитом он сделал одну важную вещь.
Он дал родителям Кана знать, что тот жив и возвысился, настолько, насколько это вообще имело для них значение. И одновременно окончательно разорвал последние связи с прежней, никчемной жизнью. Больше не о чем переживать, гештальт закрыт.
— Ну, Лэяо, -пробурчал парень вслух. — Пора навестить наших зеленозадых «„друзей“».
— Не слишком ли ты жестоко с ними жестоко? Все же родители…
— Мои настоящие родители остались там, на Земле. Эти же люди — просто доноры генетического материала для моего нового тела.
— Не ври, -возразила Лэяо. — Часть твоей души испытывает привязанность к матери из этого мира.
— Тоже мне психоаналитик нашелся.
— Ты постоянно пытаешься убедить себя, что ты — не Кан. Но это не так.
— Это больше философский вопрос, -начал Олег спорить. — Что есть личность? Что нас делает нами? Можно ли назвать Кана, выросшего здесь, но не помнящего про Землю, мной? Или это просто новая прошивка на старом носителе, где волей случая произошел откат к прежней версии? Кан ведь думал совершенно иначе, поступал иначе. То, что для меня неприемлемо, он считал нормой. Постепенно мои убеждения, привычки, личностные качества взяли верх над ним. Прежняя жизнь мне кажется более настоящей, а пятнадцать прожитых Каном лет — дурацким сном.
