Мать опустила глаза. Отец сел ровнее и тяжело выдохнул.

— Работы там тяжёлые, -сказал он. — Хуже, чем здесь. Земля сухая, камни тяжёлые. Днём жарко, ночью холодно. Спят в землянках. Если повезёт, дают горячую кашу, если нет — сухой рис. Не каждый возвращается

Мать сжала пальцы. Она была женщиной строгой и не особо склонной к эмоциям, но даже она не выдержала:

— Может, обойдёт стороной… Может, выберут других.

Отец покачал головой:

— Он молодой. Выносливый. Детей своих нет. Таких берут в первую очередь.

Кан молча ел, не чувствуя вкуса пищи. Он понимал, что спорить бессмысленно. Староста выберет тех, кого легче всего отпустить. Таких, как он.

И всё же внутри зародилось тихое, неприятное напряжение. Он не боялся самой работы, к тяжести он привык с детства, но боялся неизвестности и неопределенности.

Были случаи, когда люди возвращались домой совсем другими — изнурёнными, больными, а иногда и с пустым взглядом, будто часть их осталась в тех холодных землях.

Кан поставил пустую миску на стол и вышел наружу. Хотелось просто постоять в темноте.

Небо сияло россыпями созвездий. Огромная голубоватая Луна медленно поднималась.

Кан сел на выступ у стены хижины и уставился в землю. Он не был человеком, который много размышляет, но сейчас мысли шли сами:

«„Если выберут меня, уеду далеко и надолго, возможно, навсегда. Если не выберут — следующий раз всё равно придётся. Уйти от этого невозможно. “» Он просто сидел и слушал, как ночные насекомые начинают свои пронзительные трели.

Ночь прошла беспокойно. Кан хоть и лёг рано, долго не мог заснуть, мысли возвращались к одному и тому же. Он переворачивался на циновке, слышал, как отец во сне ворочается, как мать тихо дышит в углу.

В один момент ему удалось задремать, но сон был неглубоким.

Когда начало светлеть, Кан уже не спал. Он поднялся, пригладил волосы, бросил взгляд на своих родителей — они тоже проснулись раньше обычного. Семья в деревне понимала друг друга и без слов.

На улице было холоднее, чем вчера вечером. Северное утро зимой часто бывало свежим, сухой ветер с гор пробегал между хижинами…

Староста уже стоял у своего дома. Рядом с ним собрались несколько мужчин, часть из которых Кан знал с детства. Другие, старшие, пришли просто посмотреть, кого выберут, так делали всегда.

Кан подошёл ближе, встав рядом с Чэнем и ещё парой молодых парней.

Они выглядели так же, как и он: не испуганными, настороженными. Никто не хотел отправляться на север, но никто и не собирался открыто возражать.

Ян-Бо поднял взгляд, медленно обвёл собравшихся. В руках у него была узкая деревяшка — кусок бамбука, на котором он что-то надписал углём.

— Хоу требует десятерых, -спокойно начал староста. — И мы должны их дать.

Все стояли молча. Староста прочёл первые имена.

Кан слушал, не моргая. Один, второй, третий… В список попали те, кого он ожидал — молодые, одинокие, без больных родителей. Потом староста произнёс:

— Кан.

Голос его оставался ровным, будто он читал список покупок. Но для Кана эти три звука звучали как приговор. Парень покорно кивнул. Староста продолжил читать список дальше, пока не назвал всех десятерых. Те, кого выбрали, шагнули вперёд. Лица у всех были одинаково спокойными, но плечи напряжённые, руки сжаты.

— Сегодня готовьтесь, -сказал Ян-Бо. — Завтра с рассветом выдвигаемся к большой дороге. Оттуда вас примут люди хоу. Не волнуйтесь, вас не на казнь отправляют. Работа тяжёлая, но жить можно. Главное, слушайте начальников укреплений и не спорьте.

Кан уже знал, что делать. В деревне принимаешь то, что выпало, иначе не выжить. Когда люди начали расходиться, Чэнь хлопнул его по плечу:

— Ну, хоть вместе идём. Легче будет.

От присутствия знакомого человека действительно становилось спокойнее. Кан пошёл обратно к хижине с медленным шагом. Внутри не было паники, но было неприятное тяжёлое ощущение — не страх, скорее ощущение, что привычная почва под ногами стала мягче. Сейчас ему предстояло собрать вещи, попрощаться. Всё просто. Но это будет долгий и тяжелый день.

Когда Кан вернулся домой, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы стены хижины начали нагреваться. Мать убирала посуду после утренней трапезы, отец сидел на низкой табуретке и затачивал нож для хозяйства, но делал это медленно, больше для того, чтобы занять руки. Кан вошёл, и родители сразу поняли без слов: его выбрали. Мать первой нарушила тишину:

— Когда уходите?

— Завтра с рассветом.

Отец ничего не сказал, только придвинул к сыну старый сотканный из грубого волокна мешок.

— Сложи то, что нужно. Остальное там выдадут.

Кан сел на колени и начал перебирать то немногое, что у него было: сменные штаны, старую, но ещё крепкую куртку из грубой ткани, плетёный шнурок, маленький нож. Мать добавила к этому свёрток рисовых лепёшек и кусочек вяленой рыбы — еда в дороге важнее любой вещи.

Отец поднялся, прошёл в угол и вернулся с коротким деревянным шестом. Когда-то он использовал его сам, на каменоломнях, о которых раньше рассказывал только мимоходом.

— Возьми, -сказал он. — Не оружие, но поможет, если возникнет какая-то неприятность.

Кан аккуратно взял шест. Дерево было гладким, отчасти отполированным временем и руками. Он никогда не видел отца настолько серьёзным, но сейчас тот выглядел так, будто мысленно уже провожал сына в далёкую, холодную степь.

— Мама… -начал Кан.

Но та только поправила складки на его старой куртке и сказала:

— Вернись и всё. Остального не нужно говорить.

Она не обнимала, в их семье так не было принято, но руки её задержались на его плечах чуть дольше обычного. Этого было достаточно.

После обеда Кан вышел во двор. Нужно было обойти соседей, поделиться оставшейся частью дневных работ, передать кому-то мелкие обязанности.

Старики у входа в деревню пожелали ему лёгкой дороги.

Женщины, что плели сети у водяного канала, сказали, что принесут его матери сушёных овощей, чтобы в первое время не пришлось лишний раз ходить на рынок.

Весь день прошёл в тихих, сосредоточенных сборах. Никто не драматизировал, такова жизнь людей Империи, особенно на её северных рубежах.

Когда солнце стало склоняться к горизонту, Кан наконец понял: он собрал всё, что мог. Завтрашний день уже не принадлежит ему. И всё же было одно место, куда хотелось сходить перед уходом. Река.

Дорога к ней была знакома с детства. Узкая тропинка между бамбуковыми зарослями, потом низкий склон, затем гладкие камни у воды. В другое время здесь собирались мальчишки ловить рыбу, плескаться, играть, строить хлипкие плотики. Сейчас Кан сидел на камнях один.

Солнце отражалось в воде золотистыми полосами, и какое-то время всё казалось удивительно тихим, как будто мир замер, желая подарить ему последний мирный вечер.

Кан присел на корточки и смочил руки. Вода была прохладной и чистой.

Он не знал, зачем пришёл. Просто чувствовал, что должен. Перед уходом попрощаться с местом, которое было для него чуть больше, чем просто источником рыбы и воды. Здесь он думал, когда на душе было тревожно. Здесь прятался от мира, когда хотелось тишины.

Особых мыслей сейчас не было, лишь тяжёлое ожидание. Он не боялся границы, не боялся северян. Боялся неопределённости, растянутой на месяцы, может, годы. Ветер усилился. С юга подтянулись темные и плотные тучи. Для этого времени года вечерние дожди были редкостью. Кан всмотрелся в небо и почувствовал, как воздух стал чуть влажнее. Он поднялся и прошёл вдоль берега, стараясь не замочить ноги. Вдалеке тихо громыхнуло. Кан остановился и вслушался. Гром был слабым, будто в глубине облаков, но затем повторился, уже ближе.

Странно… Он думал, что дождя сегодня не будет. Утром небо было чистым, впрочем, на севере погода менялась быстро.

Казалось бы, стоит вернуться. Но Кан почему-то не спешил. Хотелось ещё немного постоять здесь, у воды.

Гром повторился третий раз, теперь отчётливо.