Сплав цуаня и мага делал из него одновременно уникума и угрозу. Это чувствовали все, и ученики, и наставники. В первые дни нашлись желающие поставить выскочку на место. В основном сыновья мелких аристократов и военных семей, привыкшие к безнаказанности. Они действовали по накатанной схеме: насмешки, толчки, попытки спровоцировать драку в узком коридоре или во дворе. Все закончилось быстро.

Один попытался схватить Олега за плечо и через секунду уже стоял, задыхаясь, с переломанными пальцами. Другой получил короткий, почти ленивый удар в солнечное сплетение и рухнул, не сразу поняв, что произошло. Третий, самый глупый, попробовал замахнуться и отлетел назад с треснутыми ребрами

Этого оказалось достаточно. Слухи разошлись мгновенно: Кан может ударить заклинанием в лоб или просто разорвать пополам руками. Проверять никто больше не стремился.

От него стали держаться на расстоянии. В строю оставляли зазор, в разговоры не втягивали. Он оказался в странном положении — не изгой в прямом смысле, но и не свой. Полезный, опасный, непонятный.

Наставники это видели и не вмешивались. Более того, такое положение их устраивало. Страх — хороший дисциплинирующий фактор, если направлен в нужную сторону.

Олег же воспринимал происходящее спокойно. После Шанду школьные интриги казались ему детской возней. Он учился, запоминал, анализировал.

Учеба началась без раскачки, уже в первые недели стало ясно, что от него ждут не подвигов и не демонстрации силы, а усвоения базы.

Письменность, основы математики, история Империи в изложении, лишенном всякого героизма, и, что особенно раздражало, низкий уньский — упрощенный язык для делопроизводства, приказов и отчетов. В нем не было изящества, почти не было метафор и допускалось минимальное количество толкований. Он был создан не для красоты речи, а для того, чтобы исключить ошибки и двойное понимание.

К его присутствию относились спокойно, но настороженно. Его больше не задирали, не проверяли на прочность и не пытались поставить на место. Ни надзиратели, ни преподаватели, ни соученики не позволяли себе лишнего. Здесь умели читать знаки и делать выводы.

Олег был допущен в пространство, где слабых не жалеют, но и сильных не дергают без причины. И пока он учился, пока выполнял приказы учителей и не создавал проблем, система принимала его как есть.

Распорядок в Синцине оказался куда жестче, чем все, с чем Олег сталкивался прежде. День начинался рано, еще до рассвета, и был расписан так, будто кто-то заранее решил, что свободное время — вредная роскошь. Подъем, короткая разминка, проверка присутствия, завтрак, затем занятия, сменяющиеся с почти механической точностью. Никаких поблажек за прошлые заслуги, никакого особого статуса, все учащиеся равны.

Письменность давалась тяжелее, чем он ожидал. Не из-за сложности самих знаков, а из-за необходимости мыслить иначе. Низкий уньский требовал точности, умения формулировать мысль без обходных путей, без привычки полагаться на контекст или интонацию. Каждая фраза должна была быть однозначной. Ошибка в иероглифе могла изменить смысл приказа, а неверная связка исказить отчет так, что ответственность падала уже на писавшего. Преподаватели вдалбливали это без устали, приводя примеры из практики: сорванные поставки, казненные чиновники.

Помимо языка и грамоты, их учили считать. Не в бытовом смысле, а в том, который требовался для управления: налоги, пайки, снабжение, людские ресурсы. Олег с раздражением отмечал, что многие задачи были сложнее любого заклинания, которое он осваивал у Цзи и ягуаев. Там, где магия требовала концентрации и энергии, здесь нужна была холодная голова и терпение.

Физическая подготовка и контроль ци никуда не делись, но занимали куда меньше времени, чем в Шанду. Здесь считалось, что цуань, не способный поддерживать тело в форме, просто не проживет долго.

Постепенно Олег начал замечать еще одну особенность Синцина. Здесь не задавали лишних вопросов. Никто не интересовался, откуда он родом на самом деле, что произошло в Шанду. Если информация не была нужна для текущей задачи, ее просто игнорировали…

До момента поступления в военную школу история Империи Дракона для Олега существовала в виде невнятных легенд, имен, ритуальных формул, которые повторяли на церемониях и в казармах, не вникая в смысл. В Синцине же историю начали преподавать иначе.

Никаких легенд о благородных героях и просветленных правителях. Только даты, восстания, подавления, реформы и провалы. Циклы расширения и сжатия власти, смена династий, выживание за счет гибкости и жестокости. Олег быстро понял, что это не просто курс истории, а инструкция по выживанию внутри системы. Ему не говорили, как поступать, но наглядно показывали, что бывает с теми, кто действует наивно.

Преподаватель, сухой человек с выцветшими глазами, зачитывал выдержки из трактатов ровным голосом, а затем откладывал свиток и говорил:

— А теперь забудьте высокие слова. Подумайте, зачем это было сделано.

Так Олег и узнал, что сейчас семьдесят шестой год от воцарения Голубой Императрицы, предыдущая эпоха междуцарствия длилась почти полвека. Империя не ослабла, как говорили в официальных речах, она распалась. Формально существовал трон, но реальной власти не было. Провинции воевали друг с другом, магические школы превращались в частные армии, князья и полководцы меняли сторону по несколько раз за жизнь. Законы писались под конкретную ситуацию и отменялись, как только ситуация менялась.

На этом фоне появление Голубой Императрицы действительно выглядело почти мифологично. Неизвестное происхождение, отсутствие родословной, никаких прав на трон и при этом сила, которой невозможно было противостоять. Она пришла не с дипломатами и брачными союзами, а с армией, в которой магия и дисциплина были доведены до пугающего совершенства.

Дракон не был метафорой. Это подчеркивалось отдельно, без поэтических оборотов. Живая тварь колоссальной мощи, подчиненная воле Императрицы. Олег отметил, что такие детали обычно не выдумывают, слишком легко проверить, слишком опасно лгать.

Поход с севера на юг длился годы. Не месяцы, а годы. Где-то города сдавались без боя, где-то их стирали с лица земли. Преподаватель не смягчал формулировок: показательные казни, истребление родов, запрет имен. Не из жестокости ради жестокости, а как инструмент для укрепления власти. Чтобы больше никто не усомнился, чем заканчивается сопротивление.

Олег слушал и постепенно начинал понимать логику Империи. Она не стремилась быть справедливой. Она стремилась быть окончательной.

Особое внимание уделялось первому десятилетию правления Голубой Императрицы. Именно тогда, по словам преподавателя, она перестала быть завоевателем и стала государем. Завоевать полдела, удержать куда сложнее.

Новые законы писались с нуля. Старые признали недействительными, многие школы права, магии, философии еретическими.

Отдельной строкой шел вопрос веры. Для Олега это стало самым неприятным открытием. Все духи, не считая духов предков, культы, местные божества, которым поклонялись столетиями, были объявлены ложными. Не сразу, не в один день, но методично и без колебаний. Где-то храмы закрывали, где-то сжигали, где-то духов уничтожали физически, если те сопротивлялись.

— Единство требует простоты, -процитировал преподаватель один из указов. — Чем меньше истин, тем меньше поводов для раскола.

Голубая Императрица была объявлена живым воплощением воли Небес. Не богиней в привычном смысле, а сосудом, через который проявляется высший порядок. Поклонение не ей, а через нее. Олег отметил про себя, насколько это тонко сделано.

В нынешнее время никто уже не задавался вопросом, почему Императрица не стареет. Это воспринималось как данность. Особо везучие мастера ци жили могли жить по двести лет, почему правительнице нельзя? Тем более такой, как она. В учебниках упоминались ее соратники: маги, генералы, цуани, пережившие десятилетия войн. Бао Свирепый, например, все еще числился живым, пусть и давно не появлялся на публике…