Я сажусь напротив, держа спину прямо.

– Да уж, тебе с твоей “безгрешностью” осталось только на Библию ссылаться. Тебя как теперь называть – батюшка Юрий? Или отец Мороз?

– Можно обойтись просто – господин, – хмыкает Юра.

Я поджимаю губы. Меня все это достает.

– Ладно. Хватит. Я здесь только потому, что не хочу лишних проблем.

– Какая жалость, – он наклоняется ближе, наручники звякают. – А я вот думал, ты соскучилась. Ведь этот фсбшник – он тебя не знает, как я. Не умеет обращаться с тобой... правильно.

Его голос – низкий, с придыханием – скользит по коже, как грязные пальцы.

– Чего ты хочешь, Юра?– Я не даю ему играть.

Он усмехается.

– Передать кое-что. Бумаги. Ты встретишься с одним человеком, заберешь конверт, отнесешь другому и…

Я даже не моргаю:

– Нет.

Юра сдвигает брови к переносице:

– Ты даже не спросила, что в них.

Я упираюсь взглядом в Юру.

– Мне плевать.

На его лице появляется трещина с прорывающей яростью.

– Ты обязана* это сделать, Лада.

Я с легкой улыбкой качаю головой:

– Нет, дорогой. Даже не надейся.

Он резко бьет кулаком по столу. Конвойный за дверью напрягается, но не входит.

– Ты моя жена! – Его голос теперь шипит, как змея. – Ты будешь делать то, что я скажу! Или ты забыла, как я могу сделать тебе больно?

Я не отвожу взгляда.

– Попробуй. Но сначала оглянись и приди в себя. Ты в клетке, Юра. Всё.

Он замирает. Потом медленно откидывается на стуле, и вдруг... смеется.

– Ох, Лада...– Он качает головой. – Ты думаешь, этот твой «Жнец» защитит тебя? Он всего лишь служебная псина на цепи государства. А на псов легко надевается намордник. А самых опасных – усыпляют.

Я чувствую, как во мне закипает ярость.

– Хватит, Юра. Просто…хватит. Я подаю на развод.– Говорю четко, без дрожи. – И твое согласие не нужно будет. Ты в тюрьме. И уверена – выйдешь очень не скоро. Артем позаботится.

Его смех обрывается.

– Что? Лада, ты последние мозги потеряла?

– Развод, Юра. Ты больше не мой муж. И никогда не был “хозяином”.

Его лицо искажается. Он вдруг рвется вперед, наручники впиваются в запястья, но он не чувствует боли.

– Ты никуда не уйдешь!– Он бьется, как зверь в капкане. – Ты моя! Я найду тебя, где бы ты ни была! И этого ублюдка тоже! Застрелю на твоих глазах, чтобы ты видела насколько этот твой Жнец жалкий!

Я встаю. Медленно. Спокойно. И в этот момент понимаю – мне больше не страшно.

– Кстати... – Я кладу руку на живот.- Ты же помнишь, что я беременна…

Он хмурится:

– Естественно.

– Так вот, – я мягко, но холодно улыбаюсь, осознавая, что сознательно добиваю его. – Я врала тебе. Этот ребенок Артёма.

Тишина.

Лицо Юры сначала белеет, потом становится серым, как пепел. Губы дрожат.

– Ты... лжешь...

Я продолжаю улыбаться. Холодно.

– Я пришлю тебе в тюрьму тест на отцовство.

Юра будто вдруг начинает задыхаться. Его пальцы скрючиваются, ногти впиваются в стол.

– Я... убью его. – Он говорит это так тихо, что я едва слышу. – Я убью вас обоих! Тварь! Сука неблагодарная!

Я делаю шаг назад, к двери.

– Что, дорогой? – Голос звучит почти игриво. – Оказывается, невозможно контролировать всё в этом мире, да и не все пляшут под твои хотелки? Обидно, да¿

Его крик – нечеловеческий, хриплый – преследует меня по коридору.

– Я ТЕБЯ УБЬЮ! ТЫ СЛЫШИШЬ?! ТЕБЯ И ЭТОГО УРОДА!

Дверь захлопывается.

Я выхожу на улицу. Дождь. Свежий воздух.

И тишина.

Я не знаю, правда ли это – про ребенка. Но сейчас мне плевать.

Потому что впервые за долгие годы...

Я свободна.

Пять лет.

Пять лет настоящего, глубокого счастья — того самого, которое греет изнутри даже в самые хмурые, проливные дни, которое не зависит от внешних обстоятельств и не требует доказательств. Пять лет — как новая жизнь, которую я даже не смела себе представить раньше.

Я сижу на террасе нашего дома за городом, укутанная в мягкий плед, вдыхая аромат свежескошенной травы и теплого хлеба, который только что испекла. В чашке — горячий чай с лимоном и медом. В воздухе — тишина, какая бывает только вдали от города: только ветер в кронах деревьев, редкие крики птиц и тихий смех, доносящийся с газона.

Мой Дениска — наш самый главный подарок судьбы, смешной и серьёзный одновременно, копия Артёма до последней упрямой складки на лбу, до взгляда, в котором уже сейчас прячется взрослое понимание мира. Он крадётся по траве, ползёт, как настоящий разведчик, изо всех сил стараясь не наступить на сухую ветку. Вот он, аккуратно, как учил папа, замирает за кустом сирени. Его цель — наш кот Граф, ленивый и толстый, с видом аристократа, который позволяет этим людям жить у себя дома.

— Тссс, мама! — шепчет Дениска, бросая на меня заговорщицкий взгляд через плечо. Он прижимает указательный палец к губам — отчаянно серьёзно, по-взрослому. — Я его… как там папа говорит… в разработку взял! Представляешь?

Я с трудом сдерживаю смех, чтобы не выдать «операцию».

— Опасный преступник? — подыгрываю я, наклоняясь вперёд, будто сама втянута в это шпионское дело.

— О-о-очень! — Дениска раздувает щёки и хмурит брови, вылитый Артём в особенно грозные моменты. — Он вчера… — он делает паузу, припоминая формулировку, — вчера украл мою сосиску! Прямо со стола! Это диверсия, мама!

Я не выдерживаю, смеюсь — легко, громко, искренне. До сих пор не верится, что вот так, просто, можно быть счастливой. И что у меня есть сын, который даже интонации своего папы схватывает безошибочно.

В этот момент из дома доносится аромат свежесваренного кофе и чего-то сладкого — мои булочки с корицей только-только остыли на подоконнике. Артём выходит на террасу, в руках две кружки — он всегда помнит, как я люблю свой кофе: чуть слабее, с каплей молока. Он стал спокойнее за эти годы, но в глазах всё та же стальная уверенность и внутренняя собранность. Только теперь она не пугает, не холодит — наоборот, греет.

— Кто тут у нас борется с преступностью в моё отсутствие? — он улыбается, протягивая мне кружку, и его рука ненадолго задерживается на моей.

— Твой клон, — отвечаю я, не скрывая гордости. — Ты бы видел, как он сегодня утром выговаривал коту за «диверсию». Я чуть не расплакалась — ты в детстве тоже был такой серьёзный?

Артём смотрит на сына, и на его лице появляется выражение, которое я вижу только в эти редкие, семейные минуты — абсолютная нежность.

— Нет, я был скромнее, — пытается соврать он, но глаза выдают.

— Врёшь, — смеюсь я, кутаясь в плед и ловя его взгляд.

Он смеётся в ответ — глубоко, с хрипотцой, той самой, от которой у меня до сих пор бегут мурашки по спине.

Дениска в этот момент устраивает коту допрос с пристрастием, угрожающе тыкая в него игрушечным пистолетом. Граф, конечно, не впечатлён: разворачивается и важно уходит подальше, демонстративно не замечая всей этой суеты.

Я прижимаюсь к Артёму плечом. Он обнимает меня за плечи — привычно, уверенно, будто так было всегда.

---

Бывшего я почти не вспоминаю. Только иногда, когда мелькает имя Юрий “Мороз” в новостях — очередная апелляция, очередной отказ. Пишут, будто он до сих пор пытается тянуть за ниточки, угрожать кому-то, устраивать свои игры даже из колонии строгого режима. Но это уже — не моя история. Это больше не страшно. Он — прошлое, а у меня теперь есть настоящее и будущее.