— Они тебя били? — спрашиваю, с трудом сдерживая злость.

Лада отводит глаза, смотрит куда-то в угол комнаты, будто там есть спасение.

— Не так, как ты думаешь, — отвечает тихо.

— Как тогда? — я опускаюсь рядом, стараюсь заглянуть ей в глаза.

Она вдруг закрывает лицо руками, плечи дёргаются, но она не плачет. Никогда не плачет. Даже тогда, когда мы вытаскивали её из того проклятого номера отеля, она только стиснула зубы, но ни слезинки.

— Они... заставляли смотреть, — её голос срывается, почти исчезает. — На Юру. Как он и Влад... что они все творили. И говорили, что я тоже...

Я не даю ей договорить. Обнимаю её так сильно, что боюсь сломать рёбра. Но она не сопротивляется — наоборот, цепляется за меня, как утопающая за спасательный круг.

— Он жив, — говорю я. — И будет отвечать за всё.

Лада отстраняется. Её глаза — два тёмных омута, в которых тонет всё: страх, боль, усталость.

— А ребёнок? — вдруг спрашивает она совсем другим голосом, тихим, сломанным.

Тишина повисает между нами. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на ночь, на дождь, на пустые улицы. За стеклом — другой мир, без нас.

— Ты знаешь, чей он? — спрашиваю осторожно.

— Нет, — почти шепчет она.

Ложь. Мы оба знаем. Юра не стал бы врать о таком.

— Это не важно, — поворачиваюсь к ней. Я пытаюсь быть твёрдым, но голос дрожит.

— Врёшь! — вдруг взрывается она, встаёт, глаза сверкают. — Ты ненавидишь его! И ты будешь ненавидеть ребёнка!

Я молчу. Внутри всё сжимается, но я не могу найти слов. Я подхожу, беру её за руки, они ледяные.

— Я ненавижу его. Но это твой выбор.

Если ты захочешь оставить...

— "Если"? — она вырывает руки, смотрит с упрёком. — Ты уже решил за меня?

В этот момент телефон вибрирует.

Меркурий: "Палач требует встречи. Говорит, знает, где ты и что с Морозом."

Я стискиваю аппарат так, что костяшки белеют. Лада смотрит на меня — всё понимает без слов.

— Не ходи, — шепчет она, и впервые в её голосе столько страха.

— Я должен, — отвечаю и тут же ловлю её взгляд, такой бездонный и уставший.

— Тогда я с тобой, — упрямо говорит она.

— Нет! — мой голос звучит резче, чем я хотел. — Ты остаёшься здесь.

Она вдруг смеётся — горько, надломленно, так, что мурашки бегут по коже.

— Опять решаешь за меня? — шепчет она, и в этих словах столько боли.

Я тяжело вздыхаю, сажусь рядом, беру её ладонь, кладу себе на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.

— Прости. Но я не потеряю тебя снова. Не позволю.

Лада долго молчит, потом вдруг медленно кладёт вторую руку мне на щёку, смотрит в глаза.

— Ты же вернёшься? — тихо спрашивает.

Я накрываю её ладонь своей, чуть сжимаю — как обещание:

— Всегда.

Дождь снаружи не унимается, только становится сильнее, как будто пытается стереть с города наши следы. Я застёгиваю куртку, проверяю пистолет, проверяю адрес на навигаторе.

Где-то там Мороз с которым мне нужно многое обсудить. А потом встретиться с Палачом. Где-то там — ответы. Но самое страшное — не он. Самое страшное — то чувство, что я испытал, когда она сказала "ребёнок". Не злость. Не ненависть. А боль. Потому что если это его кровь... тогда это навсегда.

...В машине водитель молча протягивает навигатор. На экране — точка в промзоне, где обычно бывает только ветер и случайные собаки. Я киваю. В голове только один вопрос: как посадить человека, который навсегда останется частью той, кого ты любишь?

Дверь за мной захлопывается с таким грохотом, что стекла в шкафах едва не вылетают. Воздух в кабинете густой — пахнет старой бумагой, дорогим табаком и ледяной яростью. Крутов не сидит — он стоит, вперившись кулаками в массивный стол, плечи напряжены, будто он собирается стрелять из лука. Обычно его глаза холодны и оценивающе, но сейчас в них пылает чистое бешенство.

— Бердников, твою мать! — его голос хлещет меня, как плеть. — Что ты, мать твою, устроил?!

Я замираю по стойке "смирно" в двух шагах от стола. Ребра ноют — подарок от "гостеприимства" Палача — но я держусь, собираю волю в кулак. Генеральский гнев льётся на меня ледяной волной, но не достаёт до самого нутра — там только холодная твердость.

Я молчу. Пусть выговорится.

— Какого хрена связался с Минском?! — Крутов выпрямляется, его тень ложится на полкабинета. — Через голову! Без согласования! Через какие-то свои, мать твою, подпольные каналы! Ты осознаёшь, какой срач поднял? Дипломатический инцидент на ровном месте!

Он резко шагает вбок, как разъяренный тигр. Его взгляд впивается в меня с яростью и разочарованием.

— И Палач! Этот выродок! Ты его вычислил! И что? Позови "Альфу" — они за час из него фарш сделают! Но нет! — Он швыряет папку на стол, бумаги разлетаются. — Ты пошёл сам! И тебя взяли, как последнего лоха! Выбили всё: агента под прикрытием, легенду, Артёма "Жнеца"! — Последние слова он бросает мне в лицо с таким презрением, что они повисают в воздухе. — И всё из-за чего? Из-за этой... — он ищет нужное слово, — из-за этой шлюхи Мороза! Она тебе мозги запудрила между ног?! Такого от тебя никто не ожидал! В тебе разочарованы. Глубочайше!

Тишина после его тирады звенит в ушах. Только его тяжёлое дыхание и тиканье швейцарских часов.

Я не опускаю глаза, не оправдываюсь. Просто ощущаю усталость в глубине глаз и сжимаю губы в тонкую линию. Когда я наконец говорю, мой голос ровный, низкий, почти безэмоциональный — как у разведчика на допросе:

— С Минском я связался потому, что иначе Мороз уже был бы в Швейцарии, товарищ генерал. Документы на вылет оформлялись через час после того, как он покинул реанимацию. Официальные каналы не успевали. Мои связи в Белоруссии — успели. В итоге: Соколов скоро будет в "Крестах", а не на вилле у Женевского озера.

Я делаю короткую паузу, чтобы он успел переварить сказанное. Крутов молчит, только челюсти ходят под кожей.

— Что касается Палача, — продолжаю я всё так же спокойно, — "Альфа" отличная для штурма, но не для сбора информации. Я вошёл в доверие к Соколову. Палач — ключ к теневому бизнесу. Его устранение тогда похоронило бы всю цепочку. Я вычислил схему: теневой поток оружия идёт через Ригу. — Я замечаю, как у него дергается веко при слове "Рига". — Осталось подтвердить контакты и точки перевалки. И получить признание от самого Влада.

Я выдерживаю его взгляд.

— Сейчас я еду на встречу с Палачом. Он сам вышел на связь. Там я его выведу на эмоции, спровоцирую на откровенность. Узнаю остальное.

Это правда. Ну почти. Главное для меня — не только информация, но и безопасность Лады. Об этом я молчу.

— Но если в моей профессиональной компетентности возникли такие серьёзные сомнения, — мой голос становится ещё холоднее, металл на металле, — и мой статус "легенды" вызывает только разочарование, то я готов прямо сейчас отойти от операции.

— Передайте дело тому, кто не станет связываться с Минском и вызовет "Альфу" на Палача. — Я чуть наклоняю голову. — Готов даже написать рапорт об увольнении. Считайте это моей инициативой.

Эффект мгновенный, как удар током. Лицо Крутова меняется: только что бушующая ярость гаснет, уступая место растерянности, и почти сразу — панике. Я вижу, как он борется с собой. Разочарование — это одно, но меня, Артёма "Жнеца", заменить некем. Я — инструмент для нерешаемых задач, и мой уход сейчас, когда уже нащупана ключевая нить (Рига!), для них катастрофа.

Генерал резко отворачивается, будто поправляет китель, но я замечаю, как сбивается его дыхание.

— Артём… Артём Михайлович… — его голос хрипит, он пытается сменить тон, но ещё не до конца справился с собой. — Ну что ты… так резко… Ты же понимаешь, нервы… Операция важная, срывы… Сам знаешь, какое давление сверху! — Он оборачивается, пытаясь изобразить нечто похожее на отеческую улыбку, но выходит жалко. — Обидчивый ты какой… горячий… Ну, понятно, стресс, пытки… — Он небрежно машет рукой, будто отмахивается от своей недавней тирады про "Мороза". — Конечно, операция твоя! Кто, кроме "Жнеца", доведёт до конца с таким… энтузиазмом?