Камера.

Холодный бетон жжёт ступни, будто вытягивает из меня последние силы. Я поджимаю ноги под себя, но и так не легче — кажется, что эта сырость и холод уже давно впитались в кости. Воздух вязкий, тяжёлый, словно в нём растворился чей-то застарелый страх — и теперь он живёт во мне. Запах плесени, пота, ржавчины и чего-то ещё — чего-то мрачного, липкого, от чего хочется зажмуриться и исчезнуть.

Я сжимаюсь в комок на узкой койке, обхватываю себя руками, будто надеюсь удержать в себе остатки тепла и разума. Тело всё время дрожит — то ли от холода, то ли от того, что внутри. Всё внутри — один огромный оголённый нерв. Всё внутри — он. Это ощущение, что кто-то чужой поселился под кожей, и теперь всё вращается вокруг него.

Я не помню, сколько прошло дней. Три? Четыре? Может, неделя? Здесь время не измеряется часами — только криками в коридоре, тяжёлыми шагами надзирателей, короткими глотками воды из ржавой кружки, которая пахнет железом и страхом. Всё остальное — вязкое, мутное, как будто я тону в болоте, и с каждым днём оно затягивает всё сильнее.

Вдруг — грохот. Дверь распахивается так резко, что я вздрагиваю всем телом.

— На выход!

Голос надзирателя режет по нервам, но я не позволяю себе показать страх. Я уже научилась быть тенью. Научилась прятаться внутри себя, не реагировать, не дергаться. Я медленно поднимаюсь, ноги ватные, будто чужие, но я заставляю их слушаться, будто эти шаги — последнее, что ещё принадлежит мне.

«Опять допрос. Опять боль… Они не оставят меня в покое, пока не сломают. Ещё одна попытка. Может, последняя?»

Коридор кажется бесконечным, как туннель в аду. Над головой тускло мигают лампы, их свет делает стены ещё грязнее, ещё страшнее. На бетоне — царапины, каракули, кто-то пытался оставить след, выцарапать своё имя, дату, крик. Я невольно провожу пальцами по стене, чувствуя чужую боль — она смешивается с моей, становится одной.

Дверь в комнату допросов. Сердце бешено стучит в груди, будто хочет выскочить наружу. Не та дверь, где бьют. Здесь — стол, два стула, и...

Он.

Артём.

Я замираю, будто меня окатили ледяной водой. В боковом свете он кажется почти призраком, но слишком настоящим, чтобы поверить в спасение. Высокий, плечи широкие, но осанка напряжённая — будто на нём висит груз, который не сбросить. Щёки впали, черты лица заострились. Губы обветрены и потресканы, на скуле тёмная ссадина с кровавой коркой, под глазом — синяк, который начал желтеть, а на лбу тонкая засохшая полоска крови. Щетина подчёркивает резкие скулы и твёрдую линию подбородка, но в уголках рта застыла усталость, почти невидимая дрожь. Даже в мятой, грязной чёрной куртке и чужих джинсах он выглядит... несгибаемым, настоящим. В лице что-то хищное, волчье, и в то же время — до боли родное, родное до слёз.

И главное — его глаза. Карие, почти чёрные, с маленькими огоньками где-то в глубине. В них всё: усталость, которую не спрятать, злость, отчаяние, и ещё что-то — что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. Он смотрит прямо на меня — не сквозь, не мимо, а в самую душу.

Мир трещит, как разбитое стекло. Сердце срывается с места, я едва дышу. Всё, что было — боль, страх, унижение, — вырывается наружу, не даёт сдержаться.

— Лада... — его голос. Хриплый, сорванный, будто он давно не говорил, или слишком долго кричал. Он настоящий. Не сон.

И я рассыпаюсь. Слёзы срываются сами собой, бегут по щекам, не спрашивая разрешения. Всё тело сотрясается в рыданиях, я оседаю на пол, вцепившись в колени, чтобы не рассыпаться окончательно. Я не могу держать фасад, не могу быть сильной. Я больше не могу.

— Ты... ты... — голос срывается, губы дрожат. Я не могу говорить, могу только дрожать и смотреть на него сквозь слёзы. Всё внутри трещит, рвётся на части.

Артём резко встаёт, почти кидается ко мне, но надзиратель грубо оттаскивает его назад.

— Без контакта!

Артём замирает, его руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрит на меня так, словно сейчас бросится и разорвёт всех, кто меня тронул. В его глазах — ужас от того, в каком я состоянии, ярость к тем, кто это сделал, и что-то ещё. Что-то очень личное, от чего мне становится одновременно страшнее и светлее.

Я смотрю на него сквозь слёзы и вдруг понимаю: он не просто вымотан — он избит, измучен, но не сломлен. На запястьях следы от наручников, на шее багровый синяк, виднеется след от ожога. Его пытали. Я узнаю эти следы, знаю, кто способен на такое. Но он держится. Он красивый — даже с разбитым лицом, даже с кровью на губах. Красивый этой своей мужественной, настоящей, жестокой силой.

— Всё кончено, — тихо говорит Артём, но в его голосе звучит не просто обещание — приговор каждому, кто нас сюда загнал. — Я тебя отсюда вытащу. Сейчас.

Я глотаю воздух, дрожу так, что стучат зубы. Но впервые за всё это время я чувствую — в груди загорается крохотная искра веры. Я выживу. Ради него, ради нас.

Я хочу сказать всё — и не могу. Слова застревают в горле. Я шепчу:

— Они... они знают про...

Я не могу договорить. Слова будто застряли в груди, давят, жгут. Я сама не знаю, от кого ребёнок… Не могу признаться даже себе.

Артём смотрит долго, пристально. Его лицо каменеет, но в глазах буря:

— Знаю. Неважно. Главное — ты жива.

Надзиратель резко хватает меня за плечо, тянет к выходу. Я хватаюсь за дверной косяк, цепляюсь из последних сил — не хочу уходить, не сказав хоть что-то, хоть полслова:

— Я не хотела... — еле слышно, почти беззвучно. — Не хотела ехать, но он мне показал…

Артём всё понимает. Его взгляд — как якорь, как спасательный круг.

— Я знаю, — твёрдо отвечает он.

Дверь захлопывается, и я снова в темноте. Но теперь я знаю — он здесь. Он рядом. И это меняет всё.

Дождь стучит по крыше машины, превращая город за окном в размытое полотно из неоновых бликов и теней. Всё, что когда-то казалось важным, растворяется в этой акварели — только мы внутри, будто в отдельном мире. Лада спит на моём плече. Я слышу, как её дыхание ровное, тихое, но иногда по телу пробегают лёгкие судороги — даже во сне она не может полностью расслабиться. Я осторожно поправляю прядь её волос, прилипшую ко лбу, и чувствую, как горячая, влажная от пота кожа пульсирует под пальцами.

— Температура, — бормочу я себе под нос, не особо надеясь, что кто-то услышит.

Водитель, парень из местных, с которым удалось договориться без лишних вопросов, бросает взгляд на меня в зеркало. Его глаза тускло отсвечивают в темноте.

— В медцентр едем? — спрашивает он, голос глухой, почти равнодушный.

— Нет, — отвечаю резко, даже грубо. Я не могу доверять врачам. Не сейчас. Не после того, что произошло с Ладой. Мы слишком уязвимы. Слишком много людей хочет знать, где мы.

Дождь хлещет сильнее, будто пытается смыть с нас всё, что случилось за последние дни. Я машинально прижимаю Ладу к себе — она невесома, как будто тюрьма вытянула из неё не только силы, но и часть жизни. Вспоминаю, какой она была — живая, острая на язык, улыбающаяся. Теперь — только тень себя, но даже эта тень цепляется за меня из последних сил.

Квартира на окраине Минска, наш запасной вариант, встречает нас тишиной и слабым запахом сырости. Я вношу Ладу на руках, чувствуя, как она стала легче, почти невесомой. Осторожно опускаю её на диван. Она просыпается, едва ощутив движение.

— Ты... можешь поставить меня, — шепчет, пытаясь вырваться, но я мягко удерживаю её.

— Лежи, — говорю я, стараясь не дать голосу сорваться.

Вода в стакане дрожит в моей руке. Я ищу в аптечке термометр, нахожу, сбиваю его, жду. 37.8. Не критично, но достаточно, чтобы сердце сжалось от тревоги. Проверяю её запястья — на бледной коже проступают свежие синяки.