Три дня.

Три бесконечных, вязких, почти одинаковых дня я провожу в этой камере. Здесь чисто, почти стерильно — узкая койка с жёстким матрасом, металлическая раковина, крохотный столик и унитаз без крышки. В углу — тусклая лампа под потолком, отбрасывающая мутный свет на серые стены, в которых будто растворяешься. Окна нет, только вентиляционная решётка, откуда временами тянет холодком. Еда — безвкусные каши, бледные супы, чай цвета старой тряпки. Кормят регулярно, по расписанию. Я почти перестала ощущать вкус, время и даже себя. Только гулкие шаги за дверью и щёлканье замка напоминают, что где-то есть другой, живой мир.

На вопросы никто не отвечает. Никто не объясняет, за что меня тут держат, что вообще происходит. Каждый день в дверях открывается глазок — и чей-то безэмоциональный голос, всегда один и тот же, спрашивает:

— Всё в порядке?

Я пытаюсь выяснить, где Артём, что случилось, почему меня задержали. Но на любое моё слово — тишина. Иногда мне кажется, что там — не человек, а стена. Один раз я не выдерживаю: кричу, бью кулаком по двери, требую адвоката, хоть какого-то объяснения. В ответ — только вежливое, почти механическое: «Ускорим процесс». Но ничего не меняется.

Время в камере течёт вязко, как старое масло. Я считаю часы по приёмам пищи, пытаюсь вспомнить, сколько раз уже приносили завтрак, обед, ужин, но дни сливаются в один мутный поток. Сначала мне хотелось вырваться, потом — просто узнать хоть что-то. А потом я стала бояться, что за этой дверью вообще ничего нет.

На третий день всё меняется. Дверь открывается не для того, чтобы бросить на стол пластиковый поднос, а полностью, резко и неожиданно. На пороге стоит тот самый здоровяк из «Альфы», что арестовывал меня в подземелье. Его лицо всё такое же каменное, взгляд — холодный, как у рыбы.

— Собирайся...тесь, — он запинается, пытаясь выбрать между «ты» и «вы». Вежливость явно не его конёк, но правила есть правила.

— Вы свободны, — говорит он ровным деловым голосом, будто объявляет погоду или сообщает о задержке поезда.

Я замираю, не веря в то, что услышала.

— Что? Вы серьёзно?

— Ваше дело закрыто. Претензий к вам нет.

— А где Артём? — я не сдерживаюсь, голос дрожит.

Он смотрит на меня с лёгким недоумением, будто я спросила что-то нелепое.

— Кто?

— Человек, который был со мной! Его тоже арестовали!

— Не в курсе, — он пожимает плечами, равнодушно. — Я только передаю информацию. Вас выпускают. Ваши вещи вернут на выходе.

Меня словно окатывают ледяной водой. Я чувствую себя призраком, который вдруг оказался ненужным.

— Это шутка?

Но он уже разворачивается, указывает на коридор.

— Выход там.

Меня ведут по коридору. Свет режет глаза, воздух кажется другим, слишком свежим и одновременно чужим. На выходе мне возвращают телефон, сумку, даже ключи от кафе. Всё на месте — кроме одного. Артёма.

Ни следов, ни упоминаний, ни бумажки, ни объяснений. Просто ничего, словно его не существовало.

Я выхожу на улицу. Солнце бьёт в глаза — ярко, до боли. Город шумит, машины проносятся мимо, люди спешат по своим делам. Всё выглядит так же, как прежде, но теперь будто не для меня. Как будто ничего не произошло — ни погони, ни взрывов, ни этой тюрьмы, ни кошмара последних дней.

Я стою на ступеньках безымянного здания — даже не уверена, что это ФСБ, на фасаде нет ни одной вывески — и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Что теперь?

Артём исчез. Влад, Юра, эти люди с пистолетами — всё, что казалось реальностью, теперь будто испарилось. Только я знаю: это не конец.

Всё только начинается.

Вот только — что мне делать дальше?

Я не двигаюсь. Дышу часто, пытаясь не расплакаться прямо на этих холодных чужих ступеньках. Пальцы дрожат, когда я проверяю телефон — батарея почти на нуле, но новых сообщений нет. Как будто меня тоже не было эти три дня.

Что делать дальше? Куда идти? Домой возвращаться — опасно, вдруг за мной следят, вдруг ждут? Оставаться на улице — глупо. Осталось три часа до чего-то важного — я не помню, чего именно, но тревога пульсирует в висках, как сигнал тревоги.

Я заставляю себя идти.

Первым делом — зарядить телефон. Я захожу в ближайшую кофейню, заказываю чёрный кофе и, почти умоляя, прошу подключить телефон к розетке. Бариста смотрит на меня подозрительно — наверное, вид у меня не самый свежий, — но молча кивает и даёт мне удлинитель.

Пока телефон заряжается, я сжимаю в ладонях горячий стакан и лихорадочно прокручиваю в голове всё, что произошло. Почему меня так внезапно отпустили? Где Артём? Почему о нём даже не заикнулись? Может, он ещё там, под землёй? Или уже далеко? Или… Я с усилием гоню от себя эти мысли, не позволяя панике взять верх.

Время в кофейне тянется мучительно медленно. Я сижу у окна, смотрю на прохожих, будто ищу среди них знакомое лицо, знак, подсказку. Каждый взгляд в мою сторону кажется подозрительным, каждый входящий напоминает о том, что опасность может быть совсем рядом.

Когда до шести остаётся полчаса, я выдыхаю, беру свой телефон — батарея заряжена процентов на двадцать, этого должно хватить. Я выхожу из кофейни, всё такая же потерянная, и тут мобильный оживает: на экране высвечивается незнакомый номер.

Я замираю на месте, сердце колотится где-то в горле.

Кто это может быть?

Может, это Артём? Или тот, кто знает, где он?

Или это конец?

Я делаю глубокий вдох, замираю на секунду, прежде чем ответить.

Телефон дрожит в моей руке, как будто я держу нечто живое и испуганное. Экран вспыхивает незнакомым номером, цифры плывут перед глазами. Я нажимаю на зелёную кнопку — палец подрагивает, голос срывается на хрип.

— Алло? — мой голос звучит так глухо, будто я не произносила ни слова всю вечность.

— Это Лада Соколовская? — женский голос, чёткий, уверенный, в котором слышится и усталость, и профессионализм.

— Да…

— Вам нужно срочно приехать в Городскую клиническую больницу №15. Отделение реанимации.

Внутри всё сжимается, будто кто-то обхватил сердце ледяной ладонью.

— Что случилось? Кто вы?

— Я дежурный врач. Вопрос касается Юрия Соколовского.

Пальцы подрагивают, телефон почти выскальзывает из рук. Я едва успеваю перехватить его, прежде чем он грохнется на асфальт.

— Он… жив?

— Приезжайте. Сейчас.

Гудки. Она даже не даёт мне времени задать вопросы. Я стою посреди тротуара, по которому спешат люди, но их лица теперь словно размыты, как на старой фотографии. В ушах шумит кровь, ноги становятся ватными.

Юра жив. После того, как его машина взорвалась. После того, как все — включая меня — были уверены, что он мёртв.

Я хватаю первую попавшуюся машину, даже не смотрю на цвет — просто сажусь на заднее сиденье и выдыхаю:

— В пятнадцатую городскую, как можно быстрее.

Такси мчит по городу, выскакивает на кольцевую, подпрыгивает на разбитых дорогах. В салоне пахнет дешёвым освежителем и табаком. Я вцепляюсь в подлокотник, ногти впиваются в ткань.

— Быстрее, пожалуйста, — почти срываюсь я.

Водитель — мужчина с седыми висками — бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида:

— Девушка, вы в порядке? Вы бледная, как смерть…

— Просто едьте, — голос дрожит, но я стараюсь держаться.

Каждая минута кажется вечностью. За окнами проносятся фонари, вывески, поздние прохожие. В голове только один вопрос: что я там увижу?

Больница встречает меня резким запахом антисептика и глухим гулом голосов. Коридоры стерильны и пусты, несмотря на поздний час здесь царит тревожная суета. Я бегу к лифту, на автомате нажимаю кнопку, двери закрываются мучительно медленно.

Третий этаж. Реанимация.

За стойкой сидит медсестра, строгая женщина лет сорока. Она поднимает на меня усталый взгляд: