Если он Артёма — смогу ли я одна воспитать его? Смогу ли я объяснить ему, кто его отец, если Артём не вернётся? Смогу ли я быть для него и матерью, и отцом?

Я не знаю, что хуже. Я не знаю, что правильнее.

Я начинаю бояться будущего.

Я боюсь за себя, за ребёнка, за всех, кого люблю.

Мне кажется, что я заперта в клетке, и стены этой клетки — мои собственные страхи, сомнения, воспоминания.

Ночью я не могу уснуть. Я лежу, уставившись в потолок, и в голове крутятся одни и те же вопросы:

Кто отец?

Что будет дальше?

Как мне жить с этим?

Я вспоминаю, как в детстве мечтала о семье, о детях — о нормальной, спокойной жизни. Я представляла себе дом, где пахнет пирогами, где детский смех, где никто не кричит, не ломает, не угрожает.

А теперь…

Теперь я не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь быть спокойной.

Я боюсь себя.

Я боюсь этого ребёнка — боюсь, что не смогу его защитить, что не смогу его полюбить, что не справлюсь.

Я сжимаю руки на животе, пытаясь почувствовать хоть что-то — хоть какую-то связь, хоть каплю любви, которую должна испытывать мать к своему ребёнку.

Но пока только страх.

Только боль.

Вика замечает, что я почти не сплю, не ем, не разговариваю. Она пытается меня поддержать, говорит, что всё будет хорошо, что мы справимся. Но я не верю.

Я знаю: впереди только боль, только страх, только неизвестность.

Я делаю шаг за шагом, день за днём, как по минному полю. Я не знаю, где рванёт. Я не знаю, где спрячется опасность. Я не знаю, как долго смогу держаться.

Дождь стучит по крыше сейф-хауса, как назойливый метроном. Уже третий день не утихает ни на минуту. Вода, собираясь на черепице, срывается вниз тонкими струями, превращая мир за окном в мутную акварель. Я сижу на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и сквозь размытые каплями узоры пытаюсь разглядеть хоть что-то, что бы отвлекло меня от мыслей. Но ничего не помогает.

Три дня. Три долгих, вязких дня без звонка, без сообщения — без единого признака, что Артём жив. Три дня, которые тянутся нескончаемо, как плохо начатая глава, которую невозможно закончить. Каждый раз, когда по стеклу стекает особенно крупная капля, мне чудится, будто это слеза, и я злюсь на себя за такие глупые ассоциации. Нет, я не плачу. Я не могу позволить себе плакать. Но внутри всё сжимается в тугой комок.

Телефон лежит рядом, на подоконнике — черный, немой, чужой. Его холодный корпус кажется особенно тяжелым, и я то и дело бросаю на него взгляды, будто от этого что-то изменится. Но он молчит. Молчит, как будто нарочно издевается, высасывая из меня остатки надежды.

Я уже почти смирилась. Почти. Но не до конца. Никак не могу отпустить мысль, что вот сейчас, в следующую минуту, он всё-таки позвонит, и своим голосом разрушит это невыносимое ожидание. И тогда я снова смогу дышать. Но минуты тянутся, сменяются часами, а телефон по-прежнему нем.

ВЖЖЖЖ!

Вибрация рвет тишину, заставляя меня вздрогнуть так, что я едва не роняю телефон. Сердце будто падает куда-то вниз, а потом взмывает вверх, стучит — слишком быстро, слишком громко. Экран светится незнакомым номером. Я не знаю, кто это, но отчаянно надеюсь, что это он. Что это Артём. Всё остальное в этот момент не важно.

— Алло? — голос мой звучит хрипло, я почти не узнаю себя, но это не Артём.

— Лада.

По спине пробегает ледяная волна. Я замираю, не в силах сразу ответить.

— Юра? — спрашиваю, не веря, что слышу это имя.

— Да.

Тишина, долгая и мучительная. Я слышу только его тяжелое дыхание в трубке, почему-то представляю, как он сидит где-то в темноте, с сигаретой в руке, и смотрит в окно — может быть, в такое же дождливое.

— Ты... ты в порядке? — мой голос дрожит, и я злюсь на себя за эту слабость.

— Не совсем, — он хрипло смеётся, и этот смех будто скребёт по стеклу. — Но достаточно, чтобы поговорить. Нам нужно встретиться.

Я сжимаю телефон так, что пальцы начинают неметь.

— Зачем?

– Ну, может потому что ты моя жена и вляпалась в абсолютную задницу. Но, малыш… – он усмехается, и я узнаю эту ухмылку даже по интонации. Слишком знакомо. От неё по коже всегда бежал мороз — и вот снова.

Я хочу сказать ему, чтобы он шёл к чёрту. Хочу крикнуть, что ненавижу его, что всё кончено. Но вместо этого внутри только боль и усталость. А ещё — тоска по Артёму. Проклятье, почему он не звонит? Почему он не рядом?

В трубке снова тишина. Я слышу, как Юра затягивается сигаретой — этот звук узнаю среди тысячи других. Он всегда курил так, будто делал это в последний раз.

— Ты всё ещё там? — его голос звучит насмешливо, и я понимаю, что он прекрасно знает, что я не могу просто взять и повесить трубку.

— Что ты хочешь, Юра? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но дрожь всё равно

прорывается наружу.

— Я уже сказал. Встретиться.

— Почему я должна тебе верить?

Он медленно выдыхает дым, и в его голосе появляется новая, незнакомая усталость.

— Потому что я твой муж. Этого недостаточно?

Я горько усмехаюсь.

– После того как ты трахался со всеми подряд и у меня за спиной оформил весь свой теневой бизнес на меня, то мужем я тебя больше не считаю.

– Какие жестокие слова, – ухмыляется Юра. – Ну, а что скажешь на то, что единственный, кто знает, что с твоим новым кобелём?

Сердце замирает, я невольно вжимаю голову в плечи.

— Ты... ты знаешь?

— Конечно знаю, — он снова смеётся, но теперь в этом смехе нет веселья. — Я же не просто так стал тем, кем стал, малыш. Хотя, признаюсь честно, этот урод и мне мозги запарил. Никогда ещё фсбшная шавка так ловко не прикидывалась своим.

Значит, ФСБ. Я подозревала, что Артём связан с какими-то структурами, но не думала, что всё так серьёзно.

Мои пальцы впиваются в телефон, костяшки белеют.

— Если ты его тронешь...

— О, вот она, моя Лада, — его голос становится неожиданно мягким, почти ласковым. — Всё ещё думаешь, что можешь мне угрожать?

Я молчу. Слова застревают в горле, а внутри только холод.

— Я не трогал Жнеца. Мне не до него сейчас. Но могу сказать одно – когда с тобой свяжутся и попросят принести документы в обмен на него, то просто знай: менять там некого. Разве что тебе интересны трупы.

Я захлебываюсь воздухом, чувствуя, как по спине пробегает крупная дрожь.

– Нет. Ты врёшь!

– Для чего мне это? – Юра устало вздыхает. – Лада, просто осознай одну простую вещь: я – единственный, кому не плевать на тебя. Ты сейчас с фсбшниками — я прекрасно это знаю. Но шутка в том, что они так пасут тебя и меня, потому что абсолютно все мои схемы легальны. Они не могут тебя удерживать. Ты можешь уйти в любой момент. И я тебе предлагаю – возвращайся. Мы просто улетим отсюда. Всё, что тебе пришлось пережить, останется в прошлом. Ты снова будешь жить в тишине, спокойствии и роскоши. Ты — моя жена, Лада. Мы — семья, и мы должны быть вместе. Я знаю, что ты спала со Жнецом, я спал с другими куклами. Мы в расчете, пора просто забыть и двигаться дальше. Вместе. Как раньше.

На последних словах я вздрагиваю и кладу ладонь на пока ещё плоский живот. Это движение непроизвольно, но оно даёт мне ощущение защищённости. Юра не знает — и не должен узнать — что внутри меня зарождается жизнь. Что всё уже изменилось, и как раньше не будет никогда.

Я отвожу взгляд от окна, смотрю на своё отражение в стекле. Лицо усталое, глаза воспалены, волосы растрёпаны. Я почти не узнаю себя. Где та Лада, которая всегда знала, чего хочет? Где та, что никогда не сдавалась? Сейчас я словно призрак — тень самой себя.

Я так устала бежать, что уже не уверена в том, что ответить Юре. Может и правда стоит согласиться…

— Всё, хватит! Дай мне подумать! — выкрикиваю я и отключаюсь прежде, чем Юра успевает ответить.