Только когда за мной захлопывается дверь ангара, я позволяю себе глубокий вдох.

Два часа.

Этого более чем достаточно, чтобы похоронить всю их с Морозом схему.

И похоронить его самого.

Я достаю телефон.

Два часа.

Ровно сто двадцать минут уходит на то, чтобы превратить схему Влада «Палача» и Юрия «Мороза» в цифровую пыль. Данные из Риги — подставные фирмы «Krasta Metal», транзитные партии под видом металлолома, счета в трёх офшорах, имена латвийских «партнёров» во главе с Кристапсом — всё это всплывает наружу, как труп из болота. Я передаю координаты складов, номера фур, расписание «рейсов». ФСБ срабатывает молниеносно. Пока Крутов орёт в трубку, координируя зачистку в Риге, я уже стою у ворот того самого ангара. За моей спиной — два чёрных микроавтобуса «Урал» с бойцами группы «Альфа». Бронежилеты, шлемы с забралами, бесшумные «Винторезы». Холодный ветер гонит по асфальту мусор и первый снег.

— По плану, «Жнец»? — спрашивает командир, его голос в микрофоне звучит механически.

Я киваю, не отрывая глаз от тяжёлых ржавых ворот ангара.

— Без шума. Главного стараемся брать живым.

Бойцы растворяются в сумерках, как тени. Через минуту — короткая очередь из бесшумного автомата по замку, и ворота с грохотом распахиваются.

— ФСБ! Руки вверх! Никто не двигается!

Хаос длится три секунды. Люди Влада, застигнутые врасплох за картами и водкой, замирают. Один тянется к «Стечкину» — получает прикладом в висок и рушится без звука. В центре этого ада, на своём кожаном «троне», сидит Влад «Палач». Его лицо белее снега за окном, но глаза горят чистой, нечеловеческой ненавистью. Он смотрит только на меня. Пистолет лежит у его ног — он даже не пытается схватить его.

— Ты... — выдыхает он, и слово звучит как плевок. — Сука... Падла ментовская... мразь!!!

Я шаг за шагом подхожу к нему, игнорируя стволы «Альфы», наведённые на его людей. Воздух густ от запаха пота, страха и дешёвого табака.

— Схема мертва, Влад. Рига — под колпаком. Кристапс уже поёт, — мой голос звучит ровно, как лезвие.

Влад вскакивает, трясётся от ярости. Слюна брызжет с его губ.

— Думаешь, это конец?! Я тебя найду! В тюрьме, на зоне, через десять лет — я ВЫРЕЖУ ТЕБЯ! — Его пальцы скрючены, будто вцепляются в мою глотку. — Сначала отрежу твои руки, потом попорчу эту мразотную смазливую рожу! А потом... — он склоняется ко мне, и его шёпот звучит громче крика, — ...потом отдам тебя своим зекам. На десять дней. Они сделают из тебя то, во что даже твою шлюху не превратят! Ты будешь молить о смерти!

Я не отступаю ни на миллиметр. Запах его безумия — дешёвый одеколон, коньяк и что-то кислое, больное — ударяет в нос.

— Успокойся, Влад. Твои угрозы — воздух, — я беру наручники из рук бойца. — Руки за спину.

Он рычит, как зверь, но «Альфа» быстрее. Два бойца скручивают его с профессиональной жестокостью, пригвождают лицом к холодному верстаку. Металл браслетов щёлкает, сжимая его запястья. Он воет, брыкаясь:

— Жнец! Я тебя достану! Клянусь! Даже за решёткой найдутся те, кто сделает с тобой и этой шлюхой...

Я наклоняюсь к его уху. Так близко, что вижу каждую пору на его грязной коже, каждый капилляр в налитых кровью глазах.

— Запомни свой последний взгляд на свободу, Палач. Больше ты её не увидишь. И ещё, я очень злопамятный. Зря ты тогда дернулся и на меня, и на Ладу. Прощать я не умею.

Лицо Влада меняется:

— Лучше б тебя тогда прикончили. Когда ты моим был и скулил от каждого удара.

Я не ведусь на провокацию. Просто киваю бойцам.

— Увезти.

Его выволакивают, как мешок с мусором. Его вопли — обещания пыток, насилия, извращённой мести — ещё долго звенят в промозглом воздухе ангара, смешиваясь с воем ветра. Я стою посреди хаоса: опрокинутые столы, разбитые бутылки, лужи водки и крови. Дело сделано. Жатва завершена.

*

— Мороза этапируют завтра утром. Из Минска спецрейсом, — голос Крутова в трубке звучит…теперь совсем иначе. Уважительно. Даже осторожно. – уважительно. Гнев забыт. Результат — налицо.

— Приму лично, — коротко бросаю я и сбрасываю звонок.

Мороз — последняя деталь пазла.

А потом... потом я заберу Ладу сюда и нам наконец-то надо будет поговорить о нас. О нашем будущем.

И это в разы сложнее, чем любая моя операция.

Будто услышав мои мысли, раздаётся видеозвонок.

Лада.

На той стороне, в её квартире, которую я ей снимаю, горит свет.

Лада сидит на подоконнике, завернувшись в мой старый свитер, и смотрит на мокрые улицы. Без макияжа, бледная. Прекрасная. В её глазах — буря: страх, надежда, усталость от бегства.

— Влад? — спрашивает она вместо приветствия. Голос хриплый.

— На нарах. Навсегда, — я скидываю мокрую куртку.

— А… Юра?

— Завтра будет в Москве. Суд. Возможно, пожизненное.

Она на мгновение замолкает.

В её взгляде читается немой вопрос: “А что насчёт нас? Что насчёт… этого?”

Рука инстинктивно ложится на ещё плоский живот.

— Артём… — шепчет она. — Я не знаю…

— Я знаю, — я беру её руку. Холодную.

— Ребёнок — твой. А значит — наш. Вне зависимости от того, чья кровь.

Она вглядывается в моё лицо, ищет ложь, сомнение, отвращение. Не находит. Только усталость и… решимость.

— А что дальше? — глаза её блестят.

— Дальше? — я смотрю в окно, на мрак и огни мегаполиса. Где-то там гниют в камерах Мороз и Палач. Где-то оформляются документы на закрытие рижской схемы. А здесь, между нами, висит тишина, тяжелее бронежилета.

— Дальше — выбор. Твой и мой. Но его не нужно делать сегодня. Завтра — экстрадиция Мороза. Послезавтра… — я запинаюсь, впервые за долгое время не зная точных слов, — …послезавтра мы поговорим уже лично. Обо всём.

Лада кивает, прощается и сбрасывает звонок.

Я остаюсь стоять у окна, слушаю, как за стеной шумит дождь. Самые опасные враги обезврежены. Но самое сложное — разговор о будущем, где смешались любовь, предательство, долг и нерождённый ребёнок — ещё впереди. И против этого не существует ни спецназа, ни проверенных схем. Только мы двое. И тишина.

Я жду.

Маленькая съемная квартира в Минске, аккуратная, с современным ремонтом. Со всем, что может только понадобится, окно с видом на серый двор.

Артем улетел на свою охоту и договариваться о моем «официальном» возвращении в Москву.

Без лишних вопросов, без внимания прессы. Которое вполне может быть, учитывая кто мой муж.

Телефон вибрирует в руке.

Незнакомый номер.

«Лада. Приди. Немедленно»

Три слова. Ни подписи, ни угроз. Но я сразу узнаю этот стиль – лаконичный, как удар ножом. Юра.

Я сжимаю телефон так, что стекло трещит под пальцами.

Нет. Ни за что.

Но через минуту приходит второе сообщение:

«Или я найду тебя сам.»

И фотография. Моя. Снятая сегодня утром, когда я выходила из квартиры.

Ледяная волна страха подкатывает к горлу. Он здесь. Даже в изоляторе, даже под конвоем – у него есть глаза и руки на воле.

---

Изолятор временного содержания, Минск.

Холодный коридор, запах хлорки и сырости. Конвойный ведет меня, его шаги гулко отдаются в пустых стенах. Я в простом черном платье – без украшений, без яркой помады. Но все равно чувствую себя раздетой.

Дверь открывается.

Юра сидит за столом, закованный в наручники. Его русые волосы теперь длиннее, лицо бледное, но глаза... Боже, эти глаза. Все те же – холодные, как лезвие.

– Ну наконец-то. – Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз. – Я уж думал, моя жена совсем забыла, что должна прибегать по первому же моему свисту. Помнишь же, даже в Библии написано – жена должна служить мужу ибо он господин её.