Лифт достигает первого этажа, но Вика резко останавливает меня, хватает за руку.

— Стоп.

Она прислушивается к чему-то, что слышит только она.

— Изменили маршрут. Через кухню.

Мы пробираемся по тёмным коридорам, мимо удивлённых официантов, которые бросают на нас долгие взгляды, но не решаются спросить. На кухне пахнет едой и моющими средствами, повар замирает с половником в руке, но мы проходим мимо, не задерживаясь. Всё кажется каким-то нереальным, будто я стала частью чужого сна.

Задний выход. Чёрный фургон с потушенными фарами, в котором едва видно водителя.

— Садись, — мужчина — Кирилл — открывает дверь. Его рука крепко сжимает мою, когда я забираюсь внутрь.

В этот момент где-то впереди раздаётся крик, резкий, пронзительный.

— Они здесь!

Кирилл резко толкает меня в фургон, захлопывает дверь и сам прыгает за руль. Вика достаёт пистолет, её пальцы не дрожат.

— Поехали! — коротко бросает она.

Фургон срывается с места, вжимая меня в кресло. В зеркале заднего вида я вижу, как из-за угла выбегают двое мужчин. Один поднимает руку — вспышка выстрела, стекло трескается, но не разбивается.

— Бронестёкла, — хрипит Кирилл, резко поворачивая. — Пригнись!

Я падаю на сиденье, слышу, как пули бьют по металлу, сердце колотится так, что кажется, вырвется из груди. Вика, не оборачиваясь, прижимает меня к полу:

— Держись!

— Где Артём? — кричу я сквозь шум мотора и выстрелы.

Вика смотрит на меня через плечо. В её глазах — тревога, которую она тщетно пытается скрыть.

— Он... задерживается. Мы найдём его. Обещаю.

Фургон мчится по ночному городу, мигают светофоры, дождь размывает огни, за нами гонится прошлое. Я сжимаю телефон. На экране — последнее сообщение Артёму:

"Я в безопасности. А ты?"

Ответа нет. Только тишина, прерывистое дыхание и страх, что его уже нет.

Кирилл выводит фургон на загородную трассу, и только тогда я начинаю понемногу приходить в себя. Машина несётся сквозь ночь, фары выхватывают мокрый асфальт, обочину, пустые рекламные щиты. Я жму ладонями виски, пытаясь унять головную боль.

— Куда мы едем? — спрашиваю, наконец, когда голос возвращается.

— В безопасное место, — отзывается Кирилл.

— Артём будет там?

Вика молчит, и мне становится страшно от этой паузы.

В какой-то момент фургон сворачивает к старому складу. Кирилл глушит мотор, напряжённо всматривается в темноту. Вика выходит первой, осматривается, подаёт мне знак следовать за ней.

— Быстро, — шепчет она, и я иду, будто на автопилоте.

Прошла всего неделя, но у меня ощущение, что я прожила целую жизнь в этом безымянном убежище — доме на окраине города, где за окнами только сосны и тишина. Всё это время я прячусь, словно призрак: никто не звонит, никаких новостей, только редкие сообщения от Вики — всё коротко, по делу, без подробностей. Артём не выходит на связь. Я не знаю, жив ли он вообще. Мне запрещено выходить на улицу, даже шторы велели держать плотно задернутыми. Я чувствую себя пленницей — не только физически, но и внутри себя.

Иногда я слышу, как Вика разговаривает по телефону в другой комнате — вполголоса, сдержанно, но в её тоне проскальзывает тревога. Я пытаюсь не думать о Владе, о том, что он наверняка ищет меня. Он ведь не прощает предательства. Особенно такого.

Время застывает. Дни сливаются, ночь становится единственным настоящим временем суток. Я почти перестаю есть — еда не лезет в горло, всё кажется бессмысленным. Мои мысли крутятся вокруг одного: жив ли Артём, и найдёт ли меня Влад. А еще время от времени, я думаю о том, что с Юрой. Он ведь пережил тот взрыв, но жив ли он до сих пор – большой вопрос.

Однажды утром я просыпаюсь с головной болью и странной слабостью. Подумала — нервы, бессонница, всё вместе. Но на следующий день становится только хуже: мутит, бросает в жар, а запах кофе вдруг начинает вызывать отвращение. Сначала я стараюсь не обращать внимания, списываю всё на стресс, но когда Вика замечает, что я почти не ем и бледная как полотно, она приносит мне тест на беременность.

— Просто исключи, — говорит она, избегая смотреть мне в глаза.

Я запираюсь в ванной, сижу на краю ванны, уставившись на две полоски. Две.

Две чёртовы полоски.

Я не знаю, плачу ли я, смеюсь ли. Всё происходит будто не со мной.

Вика стучит в дверь:

— Ну что?

Я выхожу, показываю тест. Она только кивает, не спрашивает ни о чём, просто крепко обнимает меня — и я впервые за всё это время позволяю себе разрыдаться.

Но когда слёзы высыхают, приходит другая боль.

Кто он — этот ребёнок? Чьим голосом однажды он позовёт меня? Чьи черты лица я увижу в его глазах, когда впервые возьму на руки?

Юра или Артём?

Я пытаюсь вспомнить всё по минутам, по взглядам, по прикосновениям. Я ведь пыталась быть верной, пыталась сохранить остатки прошлого, уцепиться за ту жизнь, где всё понятно, пусть и страшно, пусть и больно. А потом появился Артём — и мир раскололся, как лёд весной, треснул с глухим стоном. Я не знаю, когда началась эта новая жизнь — в тот вечер, когда он впервые вышел на связь, или когда я впервые позволила себе поверить ему.

Я помню, как мы с Юрой жили последние месяцы. Я не могла смотреть ему в глаза. Он — властный, резкий, он привык получать желаемое любой ценой. Его прикосновения казались мне холодными, как сталь. Я чувствовала себя вещью, игрушкой, которая вот-вот сломается. Я не знала, как вырваться, как сбежать — пока не появился Артём.

Артём. Его имя — как спасительный остров, как глоток воздуха после долгого погружения. Его руки — крепкие, тёплые, его голос — спокойный, уверенный, он всегда знал, что сказать. С ним я впервые за долгое время почувствовала себя живой. Но даже это — только тень настоящей свободы. Я боюсь, что его уже нет. Я боюсь, что этот ребёнок — его, и я никогда не смогу ему рассказать. А если он — Юрин? Если я обречена на вечный страх, на вечную зависимость от человека, который считает меня своей собственностью?

Моя голова раскалывается от мыслей. Я хожу по комнате, застревая взглядом на собственном отражении в мутном окне. “Кто ты?” — спрашиваю себя. “Кому принадлежишь?”

Я вспоминаю, как Юра однажды сказал:

— Ты моя. Навсегда.

Я содрогаюсь.

Он всегда говорил это с такой уверенностью, будто я — не человек, а вещь, которую можно спрятать, выбросить, уничтожить. Он может всё — я знала это с самого начала. И сейчас я искренне надеюсь, что он все же погиб. Иначе, он наверняка найдёт меня, если захочет. Узнает о ребёнке, и тогда…

Я представляю себе его лицо, когда он узнаёт. Его глаза — ледяные, безжалостные.

Он не позволит мне уйти.

Он не позволит мне быть счастливой.

Он не позволит мне родить чужого ребёнка.

Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, пытаясь спрятаться от страха, который разрастается внутри, как чёрная пустота.

Я вспоминаю Артёма — его улыбку, его вдохновляющую силу, то, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Он был для меня светом в конце тоннеля.

Он дал мне надежду.

Но сейчас его нет.

Возможно, больше никогда не будет.

Я не знаю, от кого этот ребёнок.

И это сводит меня с ума.

Я ловлю себя на том, что начинаю считать недели, дни, часы. Я пытаюсь прикинуть — когда это случилось? До побега или после? Я вспоминаю наши последние с Юрой ночи — холодные, чужие, почти механические. Я вспоминаю с Артёмом — редкие, украденные моменты, когда казалось, что весь мир исчезает, что мы одни.

Но я не могу быть уверена.

Я не могу решить, что страшнее — если ребёнок Юры или если он Артёма.

Если он Юры — будет ли он таким, как его отец? Жёстким, властным, опасным? Смогу ли я полюбить его, если он будет напоминать мне о том, от чего я бежала всю жизнь? Смогу ли я защитить его, если Юра узнает?