Я стискиваю кулак, ногти впиваются в свежие раны на ладони. Слипаются пальцы, кровь опять течёт по запястью.

– Сообщи белорусам про груз 200, — выдыхаю. — Скажи, что у них на борту останки их генерала. Пусть поднимут тревогу, устроят досмотр. Им хватит предлога.

Меркурий тяжело дышит в трубку, по-прежнему не веря, что это я.

– Знаешь, это… грязно. Очень грязно. Ты ведь понимаешь, что тебя убьют за такое? Медленно, с выдумкой.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо придорожные мотели, полузатопленные дождём кафе с неоновыми вывесками, в которых никогда не гаснет свет.

– Не успеют. И билет мне — туда же. Паспорт — Семёнов. Пусть фото совпадает.

Пара щелчков. На том конце пальцы быстро бегают по клавишам.

– SU-2461. Минск. Вылет — через полчаса.

– Принято. Сочтёмся.

*

Минский аэропорт встречает нас стеной дождя. Капли барабанят по крыше машины, будто пулемётная очередь. Под ливнем всё вокруг кажется стёртым, размытым, как старое фото.

Грязное стекло терминала, сквозь которое видны чёрные “Ауди” с синими мигалками. Они окружают только что приземлившийся Bombardier плотным кольцом, не оставляя ни единого шанса на побег.

Моё сердце выстукивает бешеный ритм: сейчас — или никогда. За стеклом — она. После всех этих недель, месяцев кошмара.

Дверь самолёта открывается с тяжёлым шипением, как будто выпускает на волю не только пассажиров, но и саму суть страха. Первым появляется Юра. Его обычно безупречный вид уничтожен: дорогие часы разбиты, галстук болтается, белая рубашка залита тёмным пятном — то ли вино, то ли кровь, то ли просто грязь дороги. Он орёт в телефон, размахивая рукой, глаза горят безумием и отчаянием.

За ним выскакивают перепуганные стюардессы: у одной слёзы, у другой размазан тушь, обе дрожат, будто только что выбрались из пасти чудовища. Но её среди них нет.

Я толкаю плечом охранника, прорываюсь сквозь оцепление, не веря в происходящее. Юра замечает меня — на миг застывает, потом на его лице появляется гримаса настоящей, нечеловеческой ярости.

– ГДЕ ОНА?! — мой голос ломается, звучит как скрип ржавых петель, но мне плевать. Я должен знать.

Юра внезапно начинает истерически смеяться. Это смех человека, который на грани срыва — по спине бегут мурашки, кровь леденеет.

– Ты знаешь, что эта сука сделала?! — он срывается на крик, его рука с телефоном взлетает вверх и швыряет аппарат об асфальт. Тот разлетается на сотни осколков, как его остатки достоинства. – Отпросилась в туалет, пока нас держали на земле. И там! Через аварийный люк!

Он тяжело дышит, на лбу выступили капли пота, пальцы дёргаются, будто он вот-вот сорвётся.

– Спустилась по трапу прямо на поле! Под дождём, под прожекторами! Пока все отвлеклись, пока я говорил с этими чертовыми пограничниками! Она сбежала!

Юра делает шаг ко мне, его лицо искажено — смесь страха, злобы и бессилия.

– Ты доволен? Ты и твоя чёртова ФСБ! Она ждала этого момента! Ты сделал её такой! Она теперь не твоя, не моя, ничья.

Он оседает на корточки, сжимая голову руками, и впервые за всё это время мне становится его почти жаль — почти.

Я смотрю в дождь, в темноту. Я знаю, что она где-то там. Живая. Свободная. И теперь вся эта адская ночь была не зря.

Белорусские офицеры хватают его за руки, но Юра вырывается с силой загнанного зверя.

– Она где-то здесь! В этом проклятом городе! - его голос срывается на визг. – И я найду её раньше тебя, Жнец! Клянусь, я...

Его уводят, но последние слова повисают в воздухе, как запах пороха после выстрела. Я оглядываюсь на залитое дождём летное поле, где в тумане мелькают огни аварийных машин.

На самом деле, её совершенно точно замели. Самолет был окружен. Но куда забрали? Почему не вернули обратно в самолет?

Самолет резко кренится, и я инстинктивно вцепляюсь в подлокотники, словно это единственное, что удерживает меня от хаоса за окном. Металл дрожит под руками, и кажется, что каждая заклёпка вот-вот выскочит на свободу. За иллюминатором в темноте мелькают огни взлётно-посадочной полосы, выхватывая из мрака лоскуты мокрого асфальта, слякоть, неоновые огоньки и чьё-то бледное лицо — Юра. Он сидит напротив, сжимает телефон так, что костяшки пальцев проступают белым, будто кость режет кожу изнутри.

— Что за херня?! — его голос, обычно спокойный, сейчас режет воздух, как острое лезвие. — Почему мы садимся?!

В проходе появляется стюардесса. Её лицо, обычно приветливое и чуть уставшее, теперь напряжено, как туго натянутый канат. Она бросает взгляд на нас, на охранников, на дверь кабины пилотов, будто решая, к кому обратиться в первую очередь.

— Белорусские власти приказали экстренную посадку, — говорит она, голос дрожит. — Какие-то проблемы с документами... Простите, я ничего больше не знаю, — добавляет она, будто заранее оправдываясь за чужие решения.

Юра вскакивает, плечи напряжены, кулак с силой бьёт по стенке салона — звук глухой, но в этой тишине кажется оглушительным. Несколько пассажиров испуганно оборачиваются, кто-то прижимает ребёнка ближе к себе.

— Это ловушка! — Юра резко поворачивается ко мне, его глаза горят холодным, почти нечеловеческим огнём. — Ты что-то знаешь об этом?

Я встречаю его взгляд, стараясь не показать страх. Медленно качаю головой, вжимаюсь в кресло, ища хоть какой-то угол, где можно спрятаться от этой реальности.

— Я с тобой в одном самолёте, если ты не заметил, — говорю тихо, с трудом подавляя дрожь в голосе.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, взгляд тяжёлый, как свинец. Потом резко разворачивается к двум охранникам в чёрных пиджаках, которые сидят неподалёку.

— Ни шагу от неё! Если что-то пойдёт не так — стреляйте без предупреждения, — его голос не терпит возражений.

Самолёт с глухим стуком касается полосы, в салоне все замирают. Через иллюминатор я вижу, как к нам уже бегут люди в униформе, некоторые с оружием наперевес, лица напряжённые, под дождём блестят каски и автоматы.

Юра ходит по салону, как зверь в клетке — взгляд метается, руки сжаты в кулаки, губы сжаты в тонкую линию.

— В туалет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал слабым, неуверенным.

Юра резко оборачивается, смотрит с недоверием, в его глазах — раздражение и подозрение.

— Сейчас? Именно сейчас? Ты издеваешься?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально беззащитной, почти жалкой.

— Стресс. И я вообще-то беременна, если ты забыл. Ты же не хочешь, чтобы меня стошнило перед всеми этими людьми? — шепчу, опуская взгляд.

Он сжимает челюсти, видно, как на скулах играют мышцы. Затем кивает одному из охранников.

— Проводи её. И смотри в оба — если что-то пойдёт не так, я с тебя кожу сниму, — бросает он.

Туалетная кабинка встречает меня затхлым запахом дешёвой химии, старого пластика и чего-то ещё — страха, тревоги, паники. С трудом втискиваюсь внутрь, закрываю за собой дверь. На секунду прижимаюсь лбом к холодной, металлической стенке — сердце колотится так, что кажется, оно отдается эхом в каждом заклёпке.

Дыши. Думай. Не паникуй.

Я оглядываю крошечное пространство. Над раковиной — вентиляционная решётка. Нет, выше. Аварийный люк. Маленький, но, если повезёт, я пролезу. Я встаю на крышку унитаза, пальцы нащупывают холодную металлическую защёлку.

— Всё в порядке там? — раздаётся голос охранника за дверью, он явно нервничает, слышно, как он переминается с ноги на ногу.

— Да, просто... плохо себя чувствую, — отвечаю я, выдавливая из себя слабый, болезненный голос. Пусть думает, что я вот-вот потеряю сознание.

Поворачиваю тугую защёлку — она поддаётся с тихим скрипом, сердце сжимается: вдруг услышал? Но за дверью только приглушённое сопение и напряжённое молчание.

Люк открывается, в лицо бьёт холодный ночной воздух, пахнущий дождём, керосином и свободой. Снаружи — темнота, дождь, промокший бетон взлётной полосы. Вижу отблески мигалок, слышу приглушённые голоса.