Будто расслабился, стоило мне появиться рядом.

— Тоже дрался с толпой одержимых?

Саша хмыкнул, шагнул ко мне, и теперь либо мы оба должны были стоять в дверном проёме, или мне следовало сделать ещё один шаг и войти.

— Не с толпой и не одержимых. Но пришлось. Догадываешься, с кем?

Существовала масса вариантов, но ни один из них не казался мне достаточно убедительным.

— Удиви меня.

Его короткая усмешка вышла даже слишком понимающей:

— Никто не любит конкурентов. К тому же, моя машина привлекла чересчур много внимания. Вернее, даже не она сама, а ты в ней.

Пол и потолок одновременно сделали крен, но быстренько встали на место.

— Павлов⁈

— Не сам, конечно. Пара крепких ребят, отправленные поприветствовать меня от его имени, — дернув плечом, Саша улыбнулся снова. — Судя по тому, что я увидел, службу безопасности мэрии придётся полностью менять. Даже айтишник справился. Но пришлось… повозиться.

Это означало, что он убил драгоценное время, сначала растолковывая крепким ребятам, что бить людей на улицах нехорошо, а после — объясняясь с полицией. Сначала за себя, потом за Богатырёва. Перед тем — ради возможности забрать тело Светланы. Ни одного законного повода, чтобы решить все три дела миром, не просматривалось, а следовательно, ему пришлось здорово потратиться сегодня.

— Я за тебя испугалась.

Саша дёрнул уголками губ, даже не пытаясь изобразить улыбку:

— Я думал, ты этого не скажешь.

Сократив оставшееся между нами расстояние, он обнял меня за талию, притягивая ближе, и я обхватила его плечи наверняка слишком сильно. Прижалась откровеннее, чем можно было в такой момент в чужом доме, но остаточную неловкость смыло до неприличия горячим и глубоким поцелуем.

В первый раз в парке была усталость и тихая нежность. Сейчас же от него веяло таким нетерпением, что дышать очень быстро стало нечем.

Как если бы что-то сломалось окончательно, и теперь счёт шёл не на дни и недели, а на минуты.

— Так… — Саша оторвался от меня первым.

Его голос столь красноречиво сбивался, что я только кивнула, не решаясь заговорить.

— Сначала дело. Дай мне пару минут, я сейчас приду.

Оставалось только кивнуть ещё раз и вернуться в гостиную. Благо, моего отсутствия там, казалось, никто и не заметил.

Стол был уже накрыт, над чашками поднимался аппетитный дымок, а Максим Вячеславович увлечённо пытался пристроить плетеную чашу с баранками. Богатырёв расположился в кресле и, казалось, наконец расслабился. А вот Димка снова стоял перед столиком с фотографией. Кастет лежал рядом с ней — вроде бы небрежно брошенный, но всё же в этом читался некий символизм.

— Садись, — Захаров кивком указал мне на диван, но я предпочла пройтись по комнате.

Вопросов становилось всё больше, но для того, чтобы получить на них ответы, мне нужны были все трое.

Казалось, он это понимал, и не стал настаивать, давая мне успокоиться и восстановить равновесие.

— Дядя Максим, — Дима развернулся, ловя его взгляд, и Захаров тут же обо мне забыл.

Всем своим существом он был настроен на мальчика, и в том, как он смотрел на Димку, было что-то настолько знакомое…

Я застыла у окна, поняв, что именно. Так же на меня смотрела мать Гурама, бабушка Теона, когда я впервые приехала в Батуми. Не как на чужую и чуждую ей русскую девочку, дочку женщины, которую сын выбрал себе в жены, а как на внучку, встречи с которой она так ждала.

— Что, Димочка?

Тот улыбнулся рассеянно, почти виновато, — не привык к подобному обращению — а потом поднял фотографию, показывая ее Захарову:

— А где ваша семья?

— Дима, — неслышно вошедший Саша осадил тихо и мягко.

Захаров в ответ окинул его укоризненным взглядом.

Подойдя ближе, он взял у Димки снимок и сел на диван, вытянул ноги.

— Катюша в Питере, собирается замуж. Никитка отличный парень, гадает как в воду смотрит. Они будут рады с тобой познакомиться. А Мила… Мила ушла. Давно уже.

— Простите, — я произнесла это прежде, чем успела подумать.

Максим Вячеславович поднял лицо и вдруг улыбнулся:

— Не за что, Вика. Не за что. Милочка была для меня всем, — он снова посмотрел на фотографию, с щемящей нежностью погладил рамку большим пальцем. — Мы были всем друг для друга. Поэтому она позволила мне быть с ней в последние минуты. И я точно знаю, что она ушла счастливой. Полной надежды.

Сидящий в противоположном конце комнаты Геннадий не выпрямился, но собрался. Как если бы был готов в любую секунду сорваться с места и защищать Захарова… От нас и наших расспросов? От него самого?

— Это было бестактно, — я пояснила настолько мягко, насколько смогла, глядя при этом на растерянного и пристыженного Димку.

Максим Вячеславович хмыкнул и будто очнулся. Откинувшись на спинку, он опустил руку, в которой держал фотографию:

— Это то, о чем я сказал тебе. У Людмилы была хорошая жизнь, полная, яркая. Как мы встретились студентами на раскопках, так больше и не расставались. Катя родилась.

— Я помню, как вы друг друга любили, — ответила я просто потому, что нужно было что-то сказать.

Потому что ему, как мне казалось, нужна была небольшая передышка, но Захаров покачал головой, давая понять, что признателен, но в ней не нуждается.

— Мы были счастливы просто потому, что были вместе. И кинжал мы, кстати, тоже нашли вместе. Она говорила, что я ее удача.

— Разве этот кинжал нашли вы?

Саша пересек комнату и опустился во второе кресло, стоящее между торшером и столиком, с которого Димка взял фотографию. Спросив, я присела на подлокотник рядом с ним, потому что ноги подкосились.

Захаров улыбнулся мне снова:

— Да нет, моя милая. Это был другой кинжал. Первый. Тот, который никто, кроме нас двоих и Наблюдателей, не видел.

Догадка, которую я так старательно гнала от себя, прокатилась по позвоночнику ледяной волной, и Димка оглянулся, посмотрел на нас обоих, словно прося опровергнуть эти слова.

Максим Вячеславович встал, чтобы вернуть рамку на место, а на обратном пути к дивану обхватил Диму за плечо, увлекая за собой, усаживая рядом.

— Им выпало принимать сложное решение. Миле и тому, кто был с ней. Я так и не узнал его имени и не помню лица. Второй Хранитель. Мила не знакомила нас, потому что не знать друг друга было безопаснее. Он всего один раз приходил к нам. В ту ночь. Они разрешили мне присутствовать, но она заставила его пообещать, что он сделает так, чтобы я забыл его. Помню только, что он и тогда был стар. Намного старше нас. Сейчас его и нет, наверное. Михалыч наверняка знает, но мне не сказал бы.

Голова начинала идти кругом.

Не меняя позы, Саша дотянулся и сжал мои пальцы, успокаивая, а Димка так и остался сидеть, глядя в пол.

— Что с ними случилось? — он спросил глухо.

Снова так по-взрослому, что у меня защемило сердце.

Прежде чем ответить, Захаров погладил его по голове, тем самым вынуждая посмотреть на себя.

— Я не знаю точно. Даже в дневниках Михалыча нет записей ни о чем подобном. И Мила не смогла толком объяснить. Просто проснулась однажды ночью, долго металась по квартире, а потом сказала, что что-то идет не так. Что все идет не так. «Это случится раньше времени», так она сказала. Зло разбудят раньше, чем оно должно было проснуться. И оно придет еще более беспощадным, чем бывало обычно, потому что будет рассержено на то, что его потревожили. Поэтому оружие придется пустить в ход раньше, чем мы предполагали, а до тех пор его нужно спрятать. Хотя бы ту половину, что была в нашем распоряжении. Второй у нас не было, и это ее волновало. Город рисковал остаться беззащитным в самый ответственный момент.

Он постепенно заговорил тише и умолк, потому что не мог произнести вслух самое главное.

Никто из нас не мог, хотя все мы, как один, уже понимали.

Его обожаемая Людмила, не пожелавшая покинуть Старолесск капризная жена, ради которой он отказался от головокружительной карьеры, улыбчивая и добрая мать семейства, дававшая Вячеславычу на работу пирожки, чтобы он мог угостить свой класс…