Я же присела на тумбу для обуви и наконец посмотрела на телефон.

Пусто. Сообщений от Саши не было.

— Да где же ты?..

Прошедший было в сторону кухни Дима вернулся, остановился рядом со мной и тоже посмотрел на телефон.

— С ним всё в порядке. Разве ты не чувствуешь?

В его тоне было столько уверенности и вместе с тем осторожного недоумения, что я невольно улыбнулась в ответ:

— Нет.

Усмешка вышла короткой и горькой, но Димка как-то неожиданно по-взрослому пожал плечами, увидев её:

— Ничего, научишься. Когда начнёте жить нормально.

Он забрал у меня мобильный, и этот нехитрый жест поразительным образом привёл в чувство, заставил подняться и снять куртку.

— Что значит «нормально»?

— Ну… Как могут жить мужчина и женщина, — он всё-таки запнулся и отвел взгляд, но тут же тряхнул головой. — Пить хочется. Как думаешь, ничего, если чаю возьмём?

И в развороте его плеч, и в голосе по-прежнему слышалось такое же не по годам взрослое напряжение. Страх за Богатырёва. Растерянность, быть может.

Знал ли он?

Выходило, что нет.

«Мы быстро взрослеем… »

Скинув обувь, я сделала глубокий вдох.

— Знаешь, что… Давай поедим. Максим Вячеславович разрешил пользоваться холодильником.

Это была в большей степени попытка успокоить его, хотя и заведомо провальная. Мы оба это понимали, но Димка посмотрел на меня и вдруг сделал попытку улыбнуться:

— Приготовишь? Мне не хочется, но когда они вернутся, ужин точно понадобится.

Сказанное вполне осознанно «они» резануло слух, но переспрашивать я не стала. Слишком много ещё было такого, что я просто не могла понять, а он воспринимал настолько естественно. Должно быть, потому что это и было его жизнью. И рассудительность его была ничем иным, как спокойствием парня, точно знающего, что детдом — это лишь этап. Период, который нужно пережить и остаться целым морально и физически, чтобы после забыть, как страшный сон, и двинуться дальше.

В холодильнике нашлась кастрюлька с заботливо почищенной к нашему приходу картошкой, а в морозилке — мясо. Подумав немного, я сунула его под теплую воду размораживаться.

Если Захарову в самом деле удастся выцарапать Геннадия у врачей…

Воспоминание о том, как сверкнул на солнце его кастет отдалось волной стылого холода по спине. Добропорядочному директору Выставочного центра не полагалось носить при себе подобное. Максимум, что он мог иметь в кармане для самозащиты — перцовый баллончик. И если на место приехала полиция, объясняться с ними…

Тряхнув головой, я отогнала от себя эту мысль. Даже если у Богатырева не все было предусмотрено, Саша наверняка сможет…

Разумеется, если вообще вернется.

Понимая, что готова позорно завыть от неизвестности и несвойственной мне беспомощности, я развернулась к Димке, но его в кухне не оказалось.

Мальчик явно пошел исследовать чужую квартиру, и, памятуя о том, как отреагировал на него Максим Вячеславович, я выключила воду и, стараясь ступать неслышно, отправилась на поиски.

Дима обнаружился буквально за стеной, в гостиной. Стоя перед антикварным круглым столиком, он держал в руках фотографию в деревянной рамке.

— Это его семья, да?

Он не обернулся, но обратился ко мне негромко, точно зная, что я рядом.

Подойдя ближе, я взглянула на снимок в его руках. На нем был сам Захаров, хотя и порядком моложе, красивая женщина с коротко остриженными светлыми волосами и широко улыбающаяся девушка.

— Да. Жена и дочь.

— Где они сейчас? — не выпуская фотографию из рук, Димка поднял лицо, и я растерялась.

Семья была для Захарова всем. Он души не чаял в своей Людмиле, в цветочном магазинчике рядом со школой его знали как постоянного клиента. Катя, хоть и училась в гимназии, приходила к нему просто так, если заканчивала раньше.

— Наверное, на даче. Катя уже взрослая, могла уехать из города. Кажется, она мечтала поступить в Питер.

Пожав плечами, он поставил снимок, подумал и сел на край дивана:

— А я не хочу уезжать. Думаешь, это нормально?

Вопрос получился странным, почти философским, и отшутиться не вышло бы при всем желании.

— А почему нет?

Я присела рядом, и Димка тут же развернулся ко мне:

— Все хотят уехать из Старолесска, кого ни спроси. Ты вот уехала.

В его тоне не было упрека, скорее, желание понять. Он знал в теории, но не мог прочувствовать, как можно всерьез хотеть оставить этот город.

На это можно было отвечать только правду, и теперь плечами пожала уже я:

— Меня здесь ничего не держало. Мама и отчим хотели уехать к нему на родину, но ждали, пока я закончу школу. Пытались избавить меня от стресса, связанного с переездом и новой страной. Но на самом деле… — пришлось сделать еще один вдох, потому что дальнейшее я не любила вспоминать даже наедине с собой. — Здесь не было ничего хорошего. В школе я была вечной девочкой для битья…

— Ты⁈

Он перебил с таким искренним удивлением, что я невольно рассмеялась и неожиданно для самой себя погладила его по голове:

— Да. Причем, иногда в буквальном смысле. Я очень боялась, что мама или Гурам об этом узнают. Не потому, что они ругали бы меня, но они бы за меня переживали. Им и так приходилось непросто. Когда я была совсем ребенком, мама потеряла работу, нищета была страшная. Потом Гурам старался нивелировать, делал все, чтобы в меня не тыкали пальцами. Русская женщина и грузин — это… У них большая любовь. Настоящая. Но люди такое не принимают. Так что, уехав в Москву, я почувствовала себя счастливой. Там никто не пытался навязать мне мысль о том, что я какая-то неправильная. Слишком требовательная. Неприлично умная. Не нужно было больше быть «как все».

Димка слушал внимательно и медленно кивал, понимая и принимая.

— А я никогда не был как все.

Он произнес это без ярко выраженной интонации, и, подумав немного, я решилась уточнить:

— А хотел?

Дима дёрнул плечом, будто тема была ему по-настоящему неприятна:

— Не знаю. А ты?

Ему было нужно ещё немножко правды и время на раздумья, и выбора у меня не оставалось:

— Иногда — да. Лет до пятнадцати я постоянно чувствовала себя какой-то… ущербной. Мне не нравились мальчики, по которым все девочки в школе сходили с ума. Казались какими-то пресными. Не хотелось ходить на дискотеки и пробовать алкоголь. Как-то… — я прервалась, чтобы облизнуть пересохшие губы. — Это было во втором или в третьем классе. Я спускалась по лестнице и старшеклассник поставил мне подножку. Не лично мне, просто так. Но упала я. Пролетела через две или три ступеньки, шлепнулась на пол. Даже не так больно было, как обидно, потому что они все смеялись. Или проходили мимо.

— И что потом? — Дима спросил тихо-тихо, едва ли не затаив дыхание.

Я посмотрела на него и вдруг улыбнулась снова:

— А потом… Я села. Увидела, как мимо прошла учительница. Она видела, что случилось, но не стала вмешиваться. Сейчас я понимаю, насколько ужасно это было. Такое отношение к детям. Возможно, если бы я закричала и заплакала, кто-то отреагировал бы.

— Но ты не плакала? — теперь в его голосе послышалось едва ли не предвкушение.

— Нет, — откинувшись на спинку дивана, я обняла его за плечи и притянула к себе. — Я разозлилась. Встала. Подошла к тому мальчишке. Подпрыгнула. И вцепилась ему вот сюда.

Я показала, куда именно, похлопав себя ладонью по шее сзади, и Димка рассмеялся тихо, неверяще и искренне:

— Да ладно⁈

— Ага, — я засмеялась вместе с ним. — Сказала: «Ставить подножки девочкам нехорошо». Он так орал! Сам как девчонка.

На этот раз Димка залился настоящим хохотом.

Он не пытался отстраниться, не напрягался под рукой, и, поддавшись порыву, я обняла его смелее, погладила по голове и плечам.

Умолкнув, он замер так, прижимаясь ко мне.

— Вик.

В том, как он окликнул, снова чувствовалась настороженность, но теперь совсем иного толка. Скорее, он прислушивался к себе и собственным ощущениям.