Свои показания он действительно написал от руки, да ещё и в двух экземплярах.

В попытке перестраховаться, запись нашего разговора я вела сразу на три устройства: свой диктофон, тот, что купила по пути, и на встроенный в телефон. Уловив идею, господин директор выложил на стол и свой мобильник, чем окончательно углубил моё к себе уважение.

Беседа заняла больше часа. Сначала он рассказывал, потом я начала задавать вопросы. Мы не касались пропавшего из фондов кинжала, словно его и не было вовсе, но всё остальное оставляло за Богатыревым право в случае глобальной ревизии сказать, что он просто не знал. Не заметил. Его оплошность, конечно же, но со всяким может случиться, когда фонды то тонут, то их разворовывают нечестные и жадные люди. Люди, на которых можно всё списать. Люди, чьим словам едва ли поверит следствие.

Когда мы закончили, и заварочный чайник с отменным зелёным чаем опустел, я ощущала себя выжатой до предела, но довольной. Судя по улыбке Геннадия, он это чувство полностью разделял. Давно забывший об альбомах Димка откровенно развесил уши и слушал с таким восторгом, что мы оба улыбнулись.

— Есть подозрение, что юноша пойдёт по твоим стопам, — Богатырёв встал и повел плечами, разминая затекшие мышцы.

— Главное, чтобы ему нравилось, — я улыбнулась в ответ, и только потом поняла, что именно сказала.

Он благополучно пропустил мимо ушей мои объяснения, приняв Димку за моего сына, а я, не задумываясь, это подтвердила.

И сам Димка это слышал. Слышал и не подумал возразить даже движением брови. Принял как должное.

Геннадий проводил нас до выхода и на прощание легко пожал мою руку:

— Рад с тобой познакомиться, Вика.

Мне показалось, что его палец задержался на тумановском кольце дольше, чем следовало, но это могло быть всего лишь случайностью, ведь в целом ничего, что меня насторожило бы, в его поведении не прослеживалось.

Чуть выше по улице было отделение почты, и первым делом я потянула Димку туда. Сфотографировав показания директора, я отослала их и запись нашего разговора Полине, а после отправила две ценные бандероли: одну на своё имя в «Лагуну», другую Антону на адрес «Минервы». В каждой из них лежали бумаги с подписью Геннадия и диктофон.

С этого момента мое расследование в Старолесске можно было считать законченным. Теперь, даже если всё пойдёт плохо, и я погибну, как Степанов и Света, Поле хотя бы не придётся начинать все с начала.

Подъехав к Выставочному центру, мы даже припарковались изумительно удачно, у самого входа. От почты до машины было метров двести, и, преодолевая их неспешным шагом, я думала, что день вышел и правда неплохим. Темнеть ещё не начало, но солнце уже сделалось прощально-ярким. Ещё час-полтора, и оно закатится, погружая Старолесск во тьму, к которой тот привык и чувствовал себя в ней так уютно.

— Сейчас напишем Саше, потом поедем в магазин. Тебе правда нужны хотя бы вторые джинсы, — я посмотрела на Димку, и тот улыбнулся в ответ:

— Ты знаешь, что из вас получатся отличные родители?

По сути, это был не вопрос, но в груди всё равно ёкнуло. Ведь так просто, в самом деле.

В теории.

— Поехали, — улыбнувшись в ответ, я обняла его за плечи, одновременно опуская свободную руку в карман, чтобы достать ключи.

Они появились с двух сторон одновременно. Вроде бы обычные люди, но я безошибочно узнала их по неправильным, искривлённым, плывущим лицам, которых другие прохожие не видели.

Трое мужчин, одна женщина.

Димка застыл, вытянулся в струну, как взявшая след гончая.

Сзади мелькнула ещё одна тень, и, заметив её краем глаза, я схватила мальчишку за куртку и бросилась вперёд.

Они ринулись навстречу, кто-то потянулся к Димке.

Не раздумывая, я вывернула руку тому, кто успел вцепиться в ремень моей сумки, ударила коленом в живот.

Простейший приём с тривиальных курсов самообороны, но это сработало. Мужское тело согнулось пополам, и, не глядя больше на него, второму я заехала в нос основанием ладони. Как и обещал инструктор, тут же хлынула кровь, но не живая и тёплая, а вонючая, слишком тёмная.

Не время было удивляться, что даже про себя я называла их именно так — тело. Ведомые чужой волей, но уже мёртвые тела. Как в фильме про зомби.

Димка зашипел, отбиваясь от беззубой тётки, пытавшейся схватить его, а мне пришлось срочно отбиваться от хватающего меня за ноги мужика, которого я уложила первым.

Пятеро на одну…

Возможности были не равны, а твари — очень сильны физически.

Никто не спешил нам на помощь, не кричал, угрожая полицией. То ли правда не видели, то ли не хотели вмешиваться…

Я оттолкнула тётку от Димки, ударила в шею до подозрительного хруста. Увидела, как она обмякла, оседая на асфальт, как попыталась повернуть неестественно склоненную теперь на бок голову. А потом кто-то из них схватил за горло уже меня.

Зловонная удушающая тяжесть навалилась так, что свет перед глазами померк. Я слушала, как Димка закричал, бросился ко мне.

Секунду спустя всё прекратилось. Тяжесть пропала, и я рухнула на четвереньки, хватаясь за горло, а над головой раздался страшный придушенный звук. Оно… сегодня убило от боли?

Перед глазами плыли чёрные пятна, но я всё равно подняла лицо в надежде рассмотреть.

Саша?

Это был Богатырёв.

Двигаясь с мастерством и грацией, которых я никогда не предположила бы в нём, он ударил в челюсть того, кто пытался свернуть мне шею, и тот, подвывая, начал отступать назад.

Металлический кастет на правой руке директора поймал солнечный блик, и каким-то чудом я смогла разглядеть целую вязь украшавших его символов.

Твари волновались. Они больше не нападали стаей, но кружили рядом, таращились бессмысленно, но вместе с тем внимательно.

— Вик, вставай! — Димка требовательно дёрнул меня за плечо, но голос у него не дрожал.

Я была уверена, что не поднимусь после такого. Что мне непременно понадобится помощь врача. Однако моё собственное тело сделало всё само — я выпрямилась, крепко обхватила мальчика, прижимая к себе. Как будто чужая, но моя рука отвела растрёпанные волосы за ухо.

— Ген…

Они всё-таки напали снова, и снова все вместе, но Богатырёв явно не усмотрел в этом проблемы. Развернувшись, он ударил кастетом совсем молоденького при жизни паренька, тянувшегося к Димке, локтем свернул челюсть второму. Казалось, он был везде и сразу, и всё, что я могла, — это вцепиться в ребёнка, зажать свою сумку между нами и позаботиться о том, чтобы случайно не попасть под удар.

Пятеро на одного…

Они разлетелись в стороны, как умершие, отсохли от цветка лепестки.

Геннадий развернулся к нам, и на мгновение я забыла, как дышать, потому что он был прежним. Тот же молодой, тюфяковатый мужик, директор провинциального Выставочного центра.

Хранитель самого ценного для Старолесска ребёнка.

— Убери его отсюда. Езжайте с Захарову, там безопасно.

За его спиной снова началось движение, и справа я увидела ещё четверых. Они шли от рынка, все не старше сорока. Мужчины.

— Смотри…

Он бросил быстрый взгляд через плечо, как если бы и так знал, что увидит.

— Я разберусь. Ты знаешь адрес?

Зубы все-таки начинали стучать, и я просто помотала головой.

Кричать и звать на помощь было бесполезно, оставить его здесь в одиночестве, буквально им на растерзание…

Геннадий кивнул, потом указал на мою руку с тумановским кольцом:

— Оно знает. Оно приведёт. Езжайте. Быстро!

Окрик сработал. Схватив Димку за воротник, я потянула его к машине, на ходу достав ключ, нажала на кнопку. Сама усадила его в салон и обежала капот, чтобы упасть на водительское место.

Если она не заведётся…

Машина завелась. Мотор заурчал, и, прежде чем тронуться с места, я бросила последний взгляд на место, где мы только что стояли.

Богатырёв дрался не менее чем с десятком противников, и был при этом великолепен. Ни следа былой ленности, ни тени неловкости или страха. Он без жалости ломал кости тем, кто пытался схватить его, двигался так, словно всю жизнь только этим и занимался.