Я замахнулась свободной рукой, метя ему в лицо, но он перехватил и её. Теперь я стояла, распятая его захватом, тяжело дыша, и ненавидела его так сильно, что перед глазами плыли красные круги.

— Ты сейчас же сядешь в машину, — процедил он сквозь зубы. В его голосе звенела сталь, от которой любой нормальный человек поджал бы хвост. Но я была не в том состоянии.

— Пошел ты! — выплюнула. — Я пешком пойду! Попутку поймаю! Под фуру брошусь! Но с тобой никуда не поеду!

— Под фуру? — он встряхнул меня, да так сильно, что голова мотнулась. — Прекрати нести чушь! Ты моя жена, черт возьми!

— Я твой товар! — заорала я, перекрикивая шум проносящегося мимо грузовика. Ветер хлестал меня волосами по лицу, но мне было плевать. — Ты сам сказал! Ты мне платишь! Так вот, сделка расторгнута! Забери свои миллионы и подавись ими! Я увольняюсь!

Дамир вдруг рассмеялся. Это был короткий, лающий, страшный смех.

— Увольняешься? — он резко дернул меня к себе, так близко, что наши носы почти соприкоснулись. — Ты не можешь уволиться, Кира. Ты продала мне год своей жизни. И я собираюсь получить этот год сполна. Каждую секунду.

— Ты больной ублюдок… — прошептала я, чувствуя, как от бессилия снова подступают слезы. — Тебе плевать на меня. Тебе просто нужно, чтобы твоя собственность не поцарапалась. Чтобы папочке было что предъявить!

— Мне нужно, чтобы ты заткнулась и включила мозг! — гаркнул он, теряя остатки самообладания. — Посмотри вокруг! Трасса! Лес! Куда ты пойдешь на своих шпильках? К маньякам? К волкам?

— Лучше к волкам! — я пнула его по голени острым носком туфли. — Они хотя бы честнее! Они жрут сразу, а не играют с едой!

Он зашипел от боли, но не отпустил. Наоборот, перехватил меня поперек талии, отрывая от земли, как нашкодившего котенка.

— Пусти! — я забилась в его руках, колотя кулаками по его спине. — Ненавижу! Пусти, животное!

— Всё, хватит демократии.

Он просто потащил меня к машине. Я упиралась ногами, скользила подошвами по гравию, материлась так, как не материлась никогда в жизни, вспоминая все слова, которые слышала от пьяных соседей в своем старом районе.

— Я выпрыгну! Клянусь, я снова выпрыгну! — визжала я, когда он подтащил меня к пассажирской двери.

— Попробуй, — он распахнул дверь и буквально швырнул меня на сиденье. — И я свяжу тебя ремнями. А рот заклею скотчем. Ты меня поняла?

Я попыталась вскочить, но он навис надо мной, упираясь руками в проем, блокируя выход своим массивным телом. Его лицо было перекошено от гнева, вены на шее вздулись.

— Сидеть, — приказал он тоном, которым усмиряют бешеных псов. — Еще одно движение в сторону ручки двери, и я за себя не ручаюсь. Я запру двери на детский замок или повезу тебя в багажнике, если придется. Ты меня услышала?

Я смотрела на него снизу вверх, грудь ходила ходуном. Мне хотелось плюнуть ему в лицо. Хотелось разодрать эту дорогую рубашку. Но в его глазах я увидела что-то такое… обещание. Он сделает это. Он действительно запрет меня.

— Будь ты проклят, Тагиров, — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Чтоб ты сдох со своими деньгами.

— Взаимно, дорогая, — холодно бросил он.

Он со всей дури захлопнул дверь и быстрым шагом обошел машину.

Меня колотило. Зубы выбивали дробь, а к горлу подкатил горячий, стыдливый ком.

Господи, я ведь реально чуть не выпрыгнула. Как безумная. Как истеричка, которой место в палате с мягкими стенами.

Я закрыла лицо ладонями, пытаясь выровнять дыхание. Почему я такая? Почему всегда так?

Это мой проклятый характер. Моя бомба замедленного действия. Я могу терпеть бесконечно долго. Могу глотать обиды, улыбаться, когда больно, молчать, когда унижают. Я утрамбовываю все это внутри себя, слой за слоем, сжимая пружину до предела. Я терпела выходки клиентов в клубе, терпела безденежье, терпела скотское отношение Карима и холодность Дамира. Я была железной леди.

Но у любого металла есть предел усталости.

Когда пружина срывается — происходит взрыв. Я просто теряю контроль. У меня падает планка, и я перестаю видеть края. Я крушу, ломаю, бегу, уничтожаю всё вокруг, лишь бы выпустить этот яд наружу.

Так было всегда. Еще в детстве. Мама и братья знали эту мою черту. Когда меня доводили до ручки в школе или во дворе, я приходила домой и начинала швырять вещи, орать, биться в истерике. Мама никогда не пыталась меня утешать в такие моменты. Она просто скрещивала руки на груди, кивала братьям — мол, не лезьте, зашибет, — и они просто стояли и смотрели. Ждали. Ждали, когда я выдохнусь, когда демон выйдет, и я снова стану их любимой, адекватной Кирой. Они знали: меня нельзя трогать, пока я не прогорю дотла.

А Дамир полез. Он не стал ждать. Он схватил этот огонь голыми руками.

Я сидела, дрожа от ярости и унижения, и смотрела, как он садится за руль. Щелчок центрального замка прозвучал как приговор. Мы снова оказались в этой железной клетке вдвоем. Только теперь воздух между нами был не просто наэлектризован — он был отравлен.

Машина рвала пространство, пожирая километры асфальта, но внутри салона время словно застыло в густом, ядовитом желе.

Я сидела, вжавшись в дверь, обхватив себя руками так крепко, что ребра ныли. Меня трясло. Не от холода — печка работала на полную, — а от отходняка. Адреналин, который только что заставил меня драться с мужчиной вдвое тяжелее меня и целоваться с ним же до крови на губах, теперь схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость и стыд.

Я скосила глаза на Дамира.

Он вел машину одной рукой. Вторая лежала на рычаге коробки передач, и костяшки пальцев были белыми, как мел. На его скуле наливался синяк — мой подарок. Нижняя губа была рассечена и припухла. Он выглядел так, словно только что вышел из бойцовского клуба, а не со своей свадьбы.

Его профиль был каменным. Но я видела, как дергается жилка на его виске. Он был в бешенстве. В таком холодном, концентрированном бешенстве, что мне стало страшно даже дышать слишком громко.

Мы въехали в город. Огни фонарей замелькали по салону, выхватывая из темноты наши искаженные лица.

— Куда мы едем? — прохрипела я. Голос был сорван.

— Молчи, — отрезал он, не поворачивая головы.

— Дамир, я хочу домой. К себе.

— У тебя нет «к себе», — рявкнул он, резко перестраиваясь в правый ряд. — Ты живешь у меня. По контракту.

— К черту контракт! После того, что случилось…

Он резко ударил по тормозам на светофоре, заставив меня клюнуть носом вперед. Повернулся ко мне. В его глазах была тьма.

— После того, что случилось, Кира, ты не выйдешь из моего поля зрения ни на секунду. Ты нестабильна. Ты пыталась выйти из машины на полном ходу. Ты думаешь, я отпущу тебя в твою халупу, чтобы ты там вскрылась или впала в кому?

— Я не собиралась вскрываться! Я просто хотела уйти!

— Способом камикадзе? — он усмехнулся, и это была страшная улыбка. — Заткнись, Ветрова. Просто заткнись. Мы почти приехали.

Машина нырнула в подземный паркинг его ЖК. Знакомая темнота, запах резины и бетона.

Он заглушил мотор. Щелкнул замок ремня безопасности.

Я дернулась к ручке двери, но он оказался быстрее. Он вышел, обошел машину и распахнул мою дверь прежде, чем я успела сообразить план побега.

— Выходи.

— Я не пойду.

— Кира, — он наклонился, опираясь руками о крышу и дверь, нависая надо мной. — У меня нет сил с тобой бороться. Я устал. Либо ты выходишь сама, либо я снова тащу тебя на плече, как мешок с картошкой. И поверь, в лифте есть камеры. Охрана будет в восторге.

Я, скрипя зубами, отстегнула ремень и вылезла из машины. Ноги были ватными, колени дрожали. Я сделала шаг и пошатнулась — каблук на одной туфле был сломан. Видимо, когда я вываливалась на обочину.

Чертыхнулась, накренившись. Дамир тут же подхватил меня под локоть. Жестко, поддерживая, но не давая вырваться.

— Не трогай меня, — прошипела я, пытаясь выдернуть руку.