Карим дернулся, словно от пощечины. Регина рядом с ним резко выдохнула.

— Остро, — вдруг прогудел во главе стола Рустам Ильич.

Все замерли. Отец Дамира, который весь ужин молчал, наблюдая за нами как старый лев из засады, отложил вилку. Он смотрел на меня. Тяжелый, давящий взгляд, от которого хотелось спрятаться под стол.

— Подойди ко мне, девочка, — скомандовал он.

Дамир начал подниматься вместе со мной.

— Сиди, — отрезал отец, не глядя на сына. — Я хочу поговорить с твоей невестой. Или ты боишься, что она без твоей подсказки двух слов не свяжет?

— Я ничего не боюсь, отец.

— Тогда сиди.

Я коснулась плеча Дамира, успокаивая его.

— Все нормально, — шепнула я. — Я не кусаюсь. Если не провоцировать.

Я встала. Платье тяжелым жидким металлом стекло по ногам. Спина, лишившаяся теплой руки Дамира, мгновенно покрылась мурашками от кондиционеров, но я расправила плечи и прошла к главе стола.

Встала рядом с его стулом. Рустам Ильич был ниже Дамира, но в ширине плеч и мощи не уступал. Он пах дорогим табаком и властью.

— Дай руку, — сказал он.

Я протянула ладонь. Он взял мою кисть в свою огромную, мозолистую лапу. Перевернул ладонью вверх, рассматривая линии, потом посмотрел на мои пальцы. Без маникюра, с коротко остриженными ногтями (дизайнеру длинные ногти только мешают), без колец.

— Рабочие руки, — констатировал он неожиданно мягко. — Не белоручка. Это хорошо. Регина вот даже чайник поднять боится, чтобы ноготь не сломать.

Я услышала возмущенный вздох со стороны невестки, но промолчала.

— Глаза у тебя наглые, — продолжил отец, поднимая взгляд на мое лицо. — И язык острый. В нашей семье женщины обычно тише.

— Тихие женщины не вдохновляют мужчин на подвиги, Рустам Ильич, — ответила я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Они создают уют, но не драйв. А вашему сыну нужен вызов.

Старик прищурился. В его темных глазах на секунду мелькнула искра уважения.

— Вызов… — хмыкнул он. — Возможно. Дамир упрямый. Ему нужна та, кто не прогнется. Ты выглядишь хрупкой, как тростинка. Ветром сдует. Но стоишь твердо.

Он отпустил мою руку и потянулся к своему бокалу.

— Приводи ее в следующую субботу в дом, — громко сказал он, обращаясь уже к Дамиру. — Мать плов приготовит. Поговорим о свадьбе. Нечего тянуть. Раз уж вы такие… современные и быстрые.

Зал выдохнул. Это было благословение. Своеобразное, грубое, но благословение.

Дамир встал, подошел ко мне и снова по-хозяйски обнял за талию.

— Мы придем, отец.

Мы ехали домой в тишине.

Напряжение, которое держало меня весь вечер, начало отпускать, сменяясь дикой, свинцовой усталостью. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и ноющую боль в ногах. Туфли-лодочки были прекрасны, но созданы они были явно инквизиторами.

Я снова куталась в пиджак Дамира, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Москва мелькала за окном разноцветными огнями, но мне было все равно. Я мечтала только снять это платье, смыть «лицо дорогой стервы» и упасть лицом в подушку.

— Ты как? — голос Дамира нарушил тишину.

— Жить буду, — пробормотала я. — Но если твой отец еще раз посмотрит на меня как на лошадь, которой проверяют зубы, я попрошу двойной оклад.

Дамир тихо рассмеялся.

— Он так проявляет симпатию. Поверь, Регину он в первый раз довел до слез вопросом о том, умеет ли она готовить эчпочмаки.

— И как, умеет?

— Она заказала доставку из ресторана и переложила на тарелку. Отец раскусил ее за секунду. Он ненавидит ложь.

Я повернула голову и посмотрела на его профиль. В свете уличных фонарей он казался резким, хищным, но уже не таким пугающим, как раньше.

— А мы ему лжем, — заметила я тихо. — Про «искусствоведа», про любовь, про свадьбу. Если он ненавидит ложь, что он сделает, когда узнает правду?

Дамир сжал руль. Улыбка исчезла.

— Он не узнает. Мы отыграем этот год так, что поверит даже Станиславский. А потом… потом будет уже неважно.

— Тебе не жаль? — вырвалось у меня. — Он, кажется, действительно хочет внуков. И чтобы ты был счастлив.

— Ему плевать на мое счастье, Кира. Ему нужно закрыть гештальт и передать империю в «надежные руки». Не романтизируй его. Это бизнес. Просто бизнес.

Он говорил жестко, но я чувствовала в его голосе горечь. Этот железный человек был таким же одиноким и раненым, как и я. Просто его броня стоила миллионы, а моя — состояла из сарказма и китайского инсулина.

Машина въехала на парковку.

В пентхаусе было темно и тихо.

Я сбросила туфли прямо у порога, застонав от наслаждения, когда босые ступни коснулись прохладного паркета.

— Воды? — спросил Дамир, направляясь к кухне.

— Вина, — выдохнула я. — Красного. Сухого. Иначе я не усну.

Он вернулся через минуту с двумя бокалами. Я стояла у панорамного окна, глядя на город, который лежал у наших ног. В стекле отражалась моя фигура в серебряном платье. Красивая. Чужая.

— Держи, — он протянул бокал.

Я сделала глоток. Терпкое вино немного притупило усталость.

— Спасибо, — сказала я, не оборачиваясь. — За то, что защитил от того жирного нефтяника. И за то, что подыграл с отцом. Мы сегодня были… неплохой командой.

— Ты была великолепна, — его голос прозвучал совсем близко, прямо за моей спиной. — Я не ожидал. Правда. Ты уделала Регину так изящно, что она даже не поняла, как оказалась в нокауте.

Я усмехнулась, чувствуя его присутствие кожей. Он стоял близко. Слишком близко.

— Это входит в прайс, босс.

— Перестань, — он поставил свой бокал на подоконник. — Перестань называть меня боссом.

Он протянул руку и коснулся моих волос. Едва ощутимо, кончиками пальцев провел по идеально гладкой пряди.

— Тебе идет этот цвет. И это платье. Хотя я все еще считаю его опасным.

— Почему? — я повернулась к нему.

Наши лица оказались на одном уровне. Он был без пиджака, в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом. В его глазах отражались огни города и… я.

— Потому что оно заставляет мужчин терять голову, — тихо произнес он. Его взгляд скользнул по моим губам, потом опустился ниже, к шее. — И забывать о приличиях.

Воздух между нами сгустился. Я чувствовала его тепло, запах его парфюма. Мое сердце, которое только успокоилось, снова начало набирать разгон, но уже от стаха. Что он творит?

— Дамир, — прошептала я, когда его рука скользнула с волос на мою шею, большим пальцем поглаживая пульс.

— М?

— Мне нужно снять платье.

Он замер. Его зрачки расширились.

— Сама не справишься?

— Там молния… Потайная.

Это была правда.

Дамир медленно выдохнул. Убрал руку с моей шеи, но не отступил.

— Повернись.

Я развернулась к окну, подставляя ему спину. Открытую, беззащитную спину.

Почувствовала прикосновение его холодных пальцев к позвоночнику. Он не спешил искать замок. Он просто провел рукой вниз, повторяя тот жест, что делал в ресторане, но теперь здесь не было зрителей. Какого черта?

— У тебя кожа горит.

— Серьезно?

Он нашел «собачку» молнию сбоку (платье застегивалось снизу вверх и сверху вниз, сложная конструкция). Медленно потянул вниз.

Ткань начала расходиться. Холодный воздух квартиры коснулся кожи, но там, где были его руки, оставался пожар.

Он расстегнул молнию до конца. Платье ослабло, готовое соскользнуть к ногам.

Дамир наклонился. Я почувствовала его дыхание на плече, а потом — легкое касание губ.

Вместо бабочек в животе у меня сработала пожарная сирена в голове. «Внимание! Клиент перебрал с „Шато де Пакет“ и путает берега».

Я отреагировала так, как реагирую на скачок сахара — быстро и без сантиментов. Повернулась и уперлась ладонью ему в грудь (твердую, зараза, как бетонная плита) и отпихнула его на расстояние вытянутой руки.

— Эу, полегче на поворотах, Шумахер! — мой голос был полон праведного возмущения и нулевого трепета. — Ты пьян.