Снаружи ревела гроза, а внутри пещеры кипела другая буря, более разрушительная и жаркая. Ваня брал её так, словно это был их последний раз, словно он пытался вплавить её душу в свою собственную. Соня выгибалась навстречу его ударам, захлебываясь в этой смеси боли, страха и запредельного наслаждения, чувствуя, как реальность вокруг перестает существовать.

В тот момент, когда их дыхание слилось в едином порыве на пике наслаждения, Ваня внезапно замер. Его тело пронзила судорога, а из-за уха, прямо под кожей, начал бить прерывистый, ядовито-красный свет. Голос Александра (Александр), холодный и расчетливый, зазвучал прямо в его голове через резервный передатчик:

— Братишка, я вижу, ты решил насладиться последними минутами. Но напоминаю: до детонации чипа и остановки сердца твоего сына осталось сто восемьдесят секунд. Если через три минуты вы оба не будете стоять передо мной на коленях — ты услышишь последний вздох своего наследника.

Нежная нега в пещере была мгновенно разорвана в клочья. Ваня (Ваня) издал мучительный, звериный стон, похожий на крик раненого хищника. Он резко, словно от удара током, оттолкнул Соню (Соня) от себя и рухнул на колени прямо в грязь. Его пальцы, всё еще хранившие тепло её тела, теперь с неистовой силой впивались в каменистую почву, ломая ногти.

— Уходи... Забирай ребенка и беги... Не смотри на меня... — хрипел он. Фиолетовая кровь, смешанная с электрическими искрами, брызнула из его носа и рта. Он боролся с программой самоуничтожения, которая выжигала его мозг изнутри.

Соня, не тратя ни секунды на осознание собственного горя, бросилась прочь из леса. Она не думала о том, что почти нага — лишь обрывки шелка и накинутая сверху тяжелая, пахнущая озоном куртка Вани прикрывали её тело. Она бежала к поместью, навстречу своему палачу.

Когда она распахнула тяжелые медные двери главного зала, её встретила тишина, более пугающая, чем гром снаружи. Александр (Александр) сидел во главе огромного обеденного стола, накрытого белоснежной скатертью. В его руке изящно покачивалась бутылочка с детским питанием, внутри которой светилась ядовито-фиолетовая жидкость.

— Видишь? Ему нравится вкус моей заботы, — Александр кивнул в сторону позолоченной коляски, где неестественно тихо лежал младенец.

Соня, лишившись последних сил, рухнула на колени прямо у его начищенных до блеска туфель. Она вцепилась в штанину его дорогих брюк, униженно склонив голову.

— Молю тебя... Отпусти их. Я останусь. Делай со мной что хочешь, преврати в свою рабыню, в свою вещь... Только не причиняй боли Ване и моему сыну... — её голос прерывался рыданиями, а слезы капали на лакированную кожу его обуви.

Александр медленно, с наслаждением отставил бутылочку и наклонился к ней. Его тонкие пальцы больно впились в её подбородок, заставляя поднять лицо. Когда его ледяной взгляд упал на багровые засосы и следы зубов, оставленные Ваней на её ключицах и груди, его зрачки сузились до пределов человеческого.

— Знаешь, Соня, что меня бесит больше всего? — прошептал он, и в его голосе зазвучал металл. — То, что каждый раз, когда ты приходишь просить за него, от тебя несет его запахом. Ты пахнешь его потом, его кожей, его похотью. Это вызывает у меня... непреодолимое желание стереть его след с твоей кожи.

Он рывком поднял её на ноги и швырнул на стол, сметая на пол изысканный фарфор и столовое серебро. Звон бьющейся посуды эхом разнесся по залу. Александр навалился сверху, грубо разрывая узел своего галстука и связывая её запястья над головой.

— Сегодня ты будешь здесь. Ты будешь смотреть на этот огромный экран и видеть, как он умирает за тебя под пытками моих гвардейцев. И при этом ты будешь доставлять мне удовольствие. Пока я не сочту, что ты искупила свою вину.

На гигантском экране зажглось изображение: Ваня, окровавленный и изможденный, отбивался от сотен охранников с электрошокерами. Рука Александра уже скользнула под лохмотья её одежды, когда случилось нечто невообразимое. Ребенок в коляске издал резкий, пронзительный, почти ультразвуковой крик. В ту же секунду все лампы в поместье с оглушительным треском лопнули, и всё здание погрузилось в абсолютную, могильную тьму.

В абсолютной, вязкой темноте, окутавшей главный зал поместья после вспышки, зажглось нечто иное. Это не был свет лампы или отблеск костра. Прямо из золоченой колыбели начало разливаться слабое, но невероятно чистое пурпурное сияние.

Это не был плач младенца. Это был зов. Древний, властный и пугающий, он заставил замереть всё живое в радиусе нескольких миль. Александр (Александр), чьи руки всё еще сжимали запястья Сони (Соня) на обеденном столе, застыл как вкопанный. Он почувствовал, как по его позвоночнику пополз липкий, первобытный холод — ощущение, будто на его затылок смотрит само божество, не знающее милосердия.

Соня, воспользовавшись оцепенением своего мучителя, рванулась вперед, разрывая путы. Она, не чувствуя боли, сползла со стола и на коленях подползла к колыбели. Её глаза расширились от шока: её маленький сын не лежал в пеленках. Он парил в нескольких дюймах над матрасом, окруженный коконом из фиолетовых электрических разрядов. Его глаза, лишенные белков, светились как два драгоценных аметиста, излучая волны чистой, неконтролируемой энергии.

— Это... это и есть финальная стадия? — Александр вместо страха вдруг издал безумный, захлебывающийся смех. Он раскинул руки, подставляя лицо этому губительному свету. — Наконец-то! Мой эксперимент превзошел все ожидания! Он контролирует не просто электронику, он управляет самой материей через биосигналы!

С новым пронзительным криком ребенка вся оборонная система поместья окончательно сошла с ума. Магнитные замки на бронированных дверях взорвались, а по стенам поползли глубокие трещины.

Ваня (Ваня) почувствовал этот зов крови даже сквозь пелену боли и ярости. Он ворвался в главный зал не как человек, а как воплощение самой кары. Его тело, подпитанное энергией сына, двигалось быстрее звука. Он буквально снес массивные дубовые двери, превратив их в щепки, и замер посреди зала, окутанный голубым пламенем, которое теперь сливалось с фиолетовым свечением ребенка.

— Соня, хватай ребенка и беги! — его голос, усиленный акустикой разрушающегося здания, гремел как гром.

Александр, осознав, что контроль навсегда утрачен, впал в окончательное безумие. Его лицо исказилось в гримасе фанатичной ненависти. Он выхватил из-за пояса свой фамильный серебряный револьвер и направил его прямо на парящего младенца.

— Если я не получу бога, то я убью его! Никто не будет владеть этим совершенством! — его палец начал нажимать на спуск.

— НЕТ! — Соня, не раздумывая ни секунды, бросилась наперерез, закрывая собой колыбель.

Оглушительный выстрел расколол тишину. Пуля вошла в мягкую плоть, и Соня почувствовала обжигающий удар. Но в ту же долю секунды произошло невозможное: Ваня, используя пространственный скачок, вызванный резонансом их крови, оказался прямо перед Александром. Его кулак, светящийся синим пламенем, насквозь пробил грудь брата, вырывая еще бьющееся, черное от злобы сердце.

Александр застыл с выражением бесконечного удивления на лице, прежде чем его тело начало рассыпаться в прах под воздействием фиолетовых разрядов. Но праздновать было некогда. В недрах поместья сработал аварийный протокол самоуничтожения, запущенный критическим выбросом энергии ребенка. Стены начали рушиться, и потолок галереи стал падать на них многотонными глыбами.

Последнее, что видела Соня перед тем, как всё поглотил огонь и пыль — это окровавленное, измученное лицо Вани, который из последних сил тянул к ней руку, и сияющие фиолетовым светом глаза их сына, в которых отражался конец старого мира и начало их личного апокалипсиса...