— Хватит! — Ваня внезапно затих. Его голос стал пугающе спокойным, лишенным каких-либо эмоций. Это было затишье перед бурей, от которого даже у наемников Александра поползли мурашки по коже. — Ты хочешь мою кровь? Бери. Всю, до последней капли. Но поклянись, что они выйдут отсюда живыми.

Александр торжествующе улыбнулся.

— Садись в кресло, брат. Время платить налог на выживание.

Прозрачные трубки снова наполнились пульсирующей алой жидкостью. Ваня сидел неподвижно, его взгляд был прикован к Соне. Он не видел ничего, кроме её заплаканных глаз. Жизнь уходила из него толчками, дыхание становилось всё более редким и поверхностным. Но в тот самый момент, когда уровень крови в резервуаре достиг критической отметки и Александр потянулся к переключателю, дверь лаборатории с грохотом вскрылась.

Ирина (Ирина) ворвалась в зал. Её одежда была опалена, волосы растрепаны, но в руке она сжимала небольшой черный прибор с горящей красной кнопкой.

— Довольно, Александр! — её голос сорвался на крик, полный безумного торжества. — Ты обещал мне, что мы будем править вместе, но я знаю тебя слишком хорошо. Как только ты получишь сыворотку, я стану следующей в списке на утилизацию. Если этот бункер не станет моим, он не достанется никому!

Она подняла детонатор. В этот момент время словно замедлилось. Ваня, собрав последние крохи жизненных сил, резко рванул на себе привязи. Ткань лопнула, иглы вылетели из вен, забрызгивая всё вокруг горячей кровью.

Сирена самоликвидации взрезала тишину, и пол под ногами начал уходить в бездну.

Сирена самоликвидации бункера выла, как раненый зверь, а стены содрогались от серии подземных толчков. Александр (Александр), прижимая к груди кейс с драгоценными ампулами — плодом его безумных экспериментов — рванулся к запасному выходу. Он не оглядывался. Для него люди были лишь пешками, а Соня (Соня) и Ваня (Ваня) — отработанным материалом.

— Ты не уйдешь, брат... — хриплый, леденящий душу шепот раздался прямо за его спиной.

Александр резко обернулся и замер. Из клубов едкого дыма и красного аварийного света вынырнул Ваня. Он выглядел как оживший мертвец: лицо белое как полотно, одежда пропитана кровью — и своей, и чужой. Его шатало, но в руке он мертвой хваткой сжимал тяжелый армейский нож. После потери половины крови в лаборатории любой другой человек уже был бы мертв, но Ваня двигался на чистой, первобытной воле, подпитываемой жаждой защиты своей семьи.

Они вырвались на поверхность. Перед ними расстилалось бескрайнее снежное плато, обрывающееся крутым утесом над замерзшей рекой. Ледяной ветер Москвы бил в лицо, швыряя пригоршни колючего снега.

— Всё кончено, Александр! — Соня выбежала из люка, прижимая к себе спящего ребенка. Её волосы разметались по плечам, а в глазах горел огонь, который не смогла бы потушить ни одна метель. — Твой замок из костей рушится!

Александр отступил к самому краю обрыва. Его лицо, зеркальное отражение лица Вани, исказилось в гримасе бессильной злобы. — Если я не стану богом этого нового мира, то вы все отправитесь в ад вместе со мной!

Он выхватил пистолет, но Ваня был быстрее. В один прыжок, игнорируя стон собственных разорванных мышц, он преодолел расстояние между ними. Они сцепились в смертельной схватке на самом краю бездны. Два брата, две стороны одной медали — свет и непроглядная тьма.

Кровь окрашивала девственно белый снег в зловещий алый цвет. Ваня чувствовал, как силы покидают его, как холод подбирается к самому сердцу. Но в тот момент, когда Александр занес нож над его грудью, Ваня увидел Соню. Она стояла там, живая, с их сыном на руках. Это было его единственное сокровище. Его искупление.

— Ради них... — прорычал Ваня и, собрав остатки сил, нанес решающий удар.

Александр вскрикнул, его глаза расширились от осознания неизбежного. Кейс с сывороткой выскользнул из его рук и исчез в белой мгле внизу. В следующее мгновение тело предателя соскользнуло с обрыва, поглощенное безмолвной снежной пустыней.

Тишина. Только свист ветра и тяжелое, хриплое дыхание Вани. Он рухнул на колени, его силы окончательно иссякли. Снег под ним быстро становился красным.

— Ваня! — Соня бросилась к нему, падая на колени рядом и пытаясь закрыть своими руками его раны. — Пожалуйста, не закрывай глаза! Слышишь? Мы победили! Ты обещал мне... обещал, что мы будем вместе!

Ваня поднял дрожащую руку и коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными, но взгляд... в нем было столько любви и покоя, сколько Соня не видела за все эти мучительные восемь лет.

— Посмотри на него, Соня... — прошептал он, глядя на ребенка. — В его жилах течет... свободная кровь. Больше никаких проклятий. Больше никакого льда.

— Ты будешь жить, Ваня! Я не позволю тебе уйти! — Соня сорвала с себя шарф, пытаясь остановить кровотечение, её слезы обжигали его кожу.

На горизонте показались огни вертолетов Михаила. Помощь была близко, но для Вани мир уже начинал меркнуть. Он притянул Соню к себе, в последний раз вдыхая её аромат — аромат роз и надежды.

— Я всегда... возвращаюсь к тебе... — это были его последние слова перед тем, как он провалился в глубокое, темное забытье.

Но это не был конец. Это было начало. Спустя мгновение Соня почувствовала слабый, но отчетливый толчок его сердца под своей ладонью. Жизнь, закаленная в сибирских рудниках, отказывалась сдаваться.

Над Москвой занимался рассвет — первый за долгие годы рассвет, который не сулил боли. Впереди была долгая реабилитация, суды и восстановление империи, но главное было достигнуто: цепи прошлого были разорваны навсегда.

Частная клиника «Святая Мария» в самом сердце Москвы напоминала сейчас не обитель исцеления, а неприступную крепость, окруженную стальным кольцом. Огромные черные внедорожники с глухой тонировкой застыли у входа, словно безмолвные мифические чудовища, охраняющие покой своего господина. Воздух вокруг здания, казалось, вибрировал от невидимого напряжения — вооруженные до зубов наемники в камуфляже отсекали любые попытки случайных прохожих даже взглянуть в сторону элитного госпиталя.

Внутри VIP-палаты тишина была настолько густой, что её можно было резать ножом. Стерильный, до тошноты чистый запах антисептиков здесь переплетался с едва уловимым, но узнаваемым ароматом Вани — запахом дорогого табака, терпкой амбры и едва заметного порохового дыма, который, казалось, въелся в саму его кожу.

Соня сидела у края огромной медицинской кровати, её фигура казалась крошечной и невыносимо хрупкой в этом царстве холодного металла и высоких технологий. Её глаза, когда-то сиявшие чистотой, теперь были опухшими и красными от бесконечных слёз. Бледный лунный свет, пробивающийся сквозь пуленепробиваемое стекло, падал на её лицо, придавая ей сходство с изысканной мраморной статуей, брошенной на произвол судьбы.

На ней всё еще было то самое шелковое платье, в котором она пережила кровавую бойню на снежной равнине. Подол, когда-то нежно струящийся по ногам, теперь был покрыт пятнами засохшей грязи и бурыми разводами чужой — а может, и его — крови. На её плечи было наброшено тяжелое черное пальто Вани. Оно пахло им — силой, опасностью и чем-то таким, что заставляло её сердце предательски сжиматься. Пальто было ей велико настолько, что она почти тонула в нём, словно в его собственнических объятиях.

На кровати лежал тот, кого называли «Тираном Москвы». Сейчас Ваня выглядел пугающе бледным, почти прозрачным. Огромная потеря крови и запредельное физическое истощение превратили этого несокрушимого мужчину в подобие ледяной скульптуры, которая могла разлететься вдребезги от любого неосторожного движения. Его мощный торс, обычно воплощающий собой абсолютную силу, был туго перетянут слоями стерильных бинтов. Сквозь марлю проступали свежие пятна багрянца, ритмично пульсирующие в такт его тяжелому, прерывистому дыханию. Каждое движение его грудной клетки выдавало скрытую, животную мощь, которая не угасла даже в этом пограничном состоянии.