Ваня замер, оглушенный её словами, будто получил удар в самое сердце. Он сделал стремительный шаг вперед, его мощное тело в растерзанной черной рубашке нависло над ней, словно грозовая туча. Он схватил её за шею, приподнимая из кресла. Широкие ладони с побелевшими костяшками едва не сомкнулись на её горле, но даже в приступе ярости он не мог заставить себя причинить ей боль.

— Это твой собственный сын, Соня! Ты сошла с ума?! — его рев эхом отразился от сводов храма.

— Сын? — Соня горько рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Он — плод моего унижения в спальне Виктора. Он — живое напоминание о той ночи восемь лет назад, когда ты, мой «любимый брат», продал меня ради своих акций и власти. Смотри на меня, Ваня! Видишь, во что ты меня превратил? Если хочешь спасти этого щенка — отдай свою жизнь взамен!

Снаружи собора завыли сирены, и гул вертолетных винтов заставил вибрировать витражные стекла. Но в этот миг все выходы из храма были заблокированы тяжелыми засовами. Из тени за алтарем, вальяжно поправляя черный зонт, вышел человек, которого Ваня считал мертвым — настоящий Алексей. В его руке блеснул шприц с бледно-сиреневой жидкостью.

— Мой дорогой брат Ваня, — Алексей улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Лекарство у меня. Но чтобы оживить этого ребенка, мне нужно твое сердце. В буквальном смысле. Выбирай: жизнь мальчика или твоя вечная преданность Соне в могиле?

В секретной комнате за главным алтарем собора воздух был настолько густым и разреженным, что каждый вдох отзывался головокружением. Ваня стоял в самом центре, освещенный лишь тусклым светом старых ламп. Он уже скинул растерзанный пиджак, оставшись в одной черной рубашке. Пуговицы на воротнике были вырваны с корнем, рукава закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья, покрытые сеткой свежих шрамов и вздувшихся вен. Его мышцы перекатывались под тонкой тканью, словно живые узлы ярости. Чтобы получить антидот, он только что поставил свою подпись на контракте, который пах смертью и предательством.

Соня была грубо прикована к тяжелому железному стулу в углу. Её ослепительно белое подвенечное платье, некогда символ чистоты, теперь было изорвано, обнажая бледные, почти прозрачные плечи. На её нежной коже, словно клеймо, виднелись багровые отпечатки пальцев Вани — болезненный след его недавней вспышки обладания.

— Ваня, не смей... Не проси его! Пусть он убьет меня, пусть сожжет нас всех! — кричала Соня. Её грудь неистово вздымалась под обрывками шелка, а золотые волосы, разметавшиеся по лицу, прилипли к влажной от слез коже.

Алексей лишь презрительно хмыкнул, прижимая холодное острие иглы к тонкой ручке маленького Ленинграда. Он повернулся к Ване, и в его глазах блеснуло торжество садиста:

— Подойди. На колени. Как и восемь лет назад, когда ты ползал у моих ног, умоляя не губить твою карьеру. Встань на колени и проси меня вернуть тебе эту женщину.

Кадык Вани тяжело дернулся. Его длинные, сильные ноги сделали несколько тяжелых шагов по мрамору. Каждый удар его каблуков звучал как отсчет секунд до взрыва. Он подошел к Алексею вплотную. И в тот самый миг, когда его колено должно было коснуться пола, скрытая мощь его тела сработала как сжатая пружина.

Движение было настолько стремительным, что глаз едва успел зафиксировать вспышку. Ваня железной хваткой перехватил запястье Алексея и с резким, сухим хрустом вывернул его. В тишине комнаты звук ломающейся кости прозвучал оглушительно. Поймав выпадающий шприц на лету, Ваня мощным ударом колена отшвырнул брата Сони к стене.

— Моя жизнь принадлежит только Соне. А ты... ты не достоин касаться даже тени её волос, — голос Вани был лишен эмоций, он звучал как приговор из самой бездны.

Он развернулся и решительно зашагал к Соне. Среди хаоса и крови он опустился перед ней на одно колено, словно самый преданный и безумный рыцарь. Его огромная ладонь, пахнущая порохом и сталью, властно обхватила её затылок, заставляя смотреть прямо в его глаза — два горящих колодца одержимости.

— Ты права, Соня. Я твой должник. Моя жизнь перестала принадлежать мне в ту ночь восемь лет назад, когда я предал тебя, — он взял её ледяную ладошку, вложил в неё шприц с лекарством и прижал её пальцы к своему сердцу, прямо через тонкую ткань рубашки.

— Убей меня. Возьми мой костный мозг, мою кровь, мое сердце — всё, что нужно, чтобы спасти мальчика. И тогда ты будешь свободна. Но заклинаю тебя: даже когда я сгнию в земле, ты должна видеть меня в каждом своем сне. Ты должна чувствовать, как я касаюсь тебя, как я владею тобой, — Ваня склонился и впился в её ладонь исступленным, карающим поцелуем.

Соня дрожала всем телом. Игла уже проткнула черную ткань и коснулась его кожи, когда двери зала распахнулись от удара. В помещение ворвался отряд наемников в черном, а за их спинами показалась фигура, от одного вида которой кровь в жилах застывала. Это был Виктор. Его лицо, обезображенное старыми шрамами, растянулось в хищной ухмылке:

— Какая трогательная сцена самопожертвования. Жаль, что я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву.

Внезапное появление Виктора перевернуло всё с ног на голову, превратив собор в арену для кровавого спектакля. Как законный «бывший муж» Сони, он стоял в дверях, и его лицо, изуродованное застарелой злобой, озаряла предвкушающая ухмылка. За его спиной, словно тени из чистилища, застыли наемники с автоматами, готовые по первому знаку превратить храм в бойню.

— Ваня, ты всё такой же тупица. Ради бабы превратил себя в побитого пса, — Виктор подошел к Соне и, не снимая кожаной перчатки, грубо подцепил её подбородок носком своего тяжелого сапога, заставляя её закинуть голову. — Моя королева, ты правда верила, что сбежав из того ада в колокольне, ты окажешься в объятиях этого ублюдка? То, что он может тебе дать, дам и я. Но мой подарок будет гораздо болезненнее.

Ваня, прижатый к ледяному полу стволами четырех штурмовых винтовок, задыхался от ярости. Его мощное тело, покрытое грязью и кровью, билось в путах, а вены на шее вздулись, готовые лопнуть. Он смотрел на то, как грязный сапог Виктора касается кожи Сони, и в его глазах вспыхнуло пламя, способное испепелить всю Москву.

— Не смей... Не смей касаться её... Я вырву твои пальцы один за другим и скормлю их псам! — прорычал Ваня. Его голос вибрировал от такой первобытной мощи, что наемники невольно переглянулись, крепче сжимая оружие.

Виктор лишь сухо рассмеялся, обдав Соню запахом дорогого табака и дешевой жестокости:

— Унесите этого щенка в холодильник. А мою женушку... Я хочу лично показать этому выскочке, как я дрессирую своих женщин.

Вскоре Соня и Ваня оказались в глубоком, зловонном подземелье собора — месте, где веками гнили те, кто пошел против церкви или власти. Здесь стены плакали ледяным конденсатом, а в воздухе застыл запах тлена. Ваню подвесили на массивных цепях прямо к грубому каменному своду. Его черная рубашка была разорвана в клочья, обнажая широкую, как гранитная плита, спину и мощную грудь, покрытую сеткой свежих ран. Его мышцы, напряженные до предела под тяжестью собственного веса, рельефно выделялись в тусклом свете факелов, создавая образ павшего, но не сломленного титана.

Соня была брошена в кучу гнилой соломы у его ног. Она смотрела на него снизу вверх, и её сердце разрывалось от противоречивых чувств. Ваня, даже скованный и истекающий кровью, смотрел на неё с той же безумной, всепожирающей страстью, которая восемь лет назад разрушила их жизни.